Кофе на овсяном молоке с ложкой миндального сиропа
15 ноября 2023 г., 00:22
Азирафаэль шёл за Метатроном, будто у него и в самом деле был выбор. Будто была возможность не улыбаться всем этим фальшиво-приветливым ангельским лицам. Словно реши он вернуться, ничего бы не произошло. О, он думал так же! Сначала — да. А потом, как и полагается жертве на охоте, в самом конце осознал свою ошибку, когда за, казалось бы, спасительным поворотом на лодыжке уже захлопнулся капкан, и не осталось ничего, кроме смирения. Теперь любая попытка вырваться приводила только к ещё большим опасностям.
Как в этом примере, бедолаге пришлось бы отпилить конечность или же отделаться разодранной до самой кости ногой, что в любом случае шансов на спасение не прибавляет. В ситуации же, в коей оказался Азирафаэль, на кону стояло нечто куда более ценное, чем жизнь — его крылья, его душа, его принадлежность к силам света и добра.
Пусть Небеса уже не раз показывали ему себя с тех сторон, которые в его представлении со светом никак не вяжутся, это ведь ещё не означало, что вся обитель такова! Не означало, что каждый ангел согласен с решениями верхушки. И уж точно это не значило, что Он... одобряет?..
В тот миг, когда двери лифта за ними закрылись, всё внутри выло и разрывалось на части, всё спуталось в единое, тянущее и давящее, поглощающее чувство вины, боли и сострадания. Но на лице его застыла искренне тёплая улыбка. Ведь чего в сущности может желать ангел, как не продвижения по небесной службе, как не признания Всевышнего, как не абсолютной покорности воле Его?
Но ангел сомневался. Что уже совершенно не вязалось с его природой. Ангелы не сомневаются — ангелы следуют чёткому и непостижимому плану. Однако сомнения в нём росли с каждым веком, а в последнее время — с каждым годом, месяцем, а бывало, подкреплялись и каждый час, особенно в дни несостоявшегося Апокалипсиса.
Он последовал за Метатроном, поверив ему. Поверив в истинное прощение. Поверив в свои силы изменить сложившийся строй — ведь что, в сущности, могут знать о Земле эфирные существа, не бывавшие на ней ни разу или спускавшиеся лишь пару-тройку раз на самых ранних этапах её создания? Но Азирафаэль знал её. Азирафаэль любил её. Любил её пейзажи, её дни и ночи, её изменчивость и каждое созданное Всевышним существо. Он мог видеть в каждом из них свет, верил, что каждый волен и вправе рассчитывать на счастье, на жизнь и борьбу за неё. Азирафаэль поверил, будто именно для этого Метатрон и пришёл к нему, будто именно это знание ему нужно передать Небесам.
Небеса просто не знали… Но нет, те-то как раз знали всё, а он слишком поздно это понял.
Предложение занять пост Верховного Архангела, признание его добродетелей и даже эта дурацкая чашка кофе на овсяном молоке с ложкой миндального сиропа — о, как же он был наивен! Ангелы по сути своей простодушны, но за шесть тысяч лет среди людей ему казалось, будто обмануть его стало куда сложнее. Однако горькая истина заключалась в том, что он попросту не хотел смотреть правде в глаза. Ему искренне хотелось — и хочется по сию минуту — верить в непогрешимый свет божественного правосудия.
Метатрон ведь знал. Знал, как он воспримет эти новости. Азирафаэль боялся, что Глас Божий ведал куда больше — то, чего и сам ангел предположить не мог. То, что сейчас отзывалось в груди тянущей до тошноты болью, хотя их роду подобные позывы и не были свойственны. Разве способны демоны на подобное? Разве это возможно? Способны, как оказалось. Но способны ли ангелы? Если судить по Гавриилу — да.
Кроули.
Одна лишь мысль, одно вскользь задетое воспоминание отзывалось в нём невыносимой мукой, которая, тем не менее, никак не выдавала себя на его лице — лице смиренно принимающего пост архангела. Кроули. И Азирафаэля признают и возносят.
Для чего же всё это? Для того чтобы обезвредить. Для того чтобы он больше не мог чинить препятствий божественному замыслу.
Определённо Метатрон знал — хотя бы приблизительно, — что могло произойти. Глас Божий мог знать это и наверняка, но мы не можем со стопроцентной уверенностью утверждать, будто он подглядывал. Оттого лишь предполагаем, что появление вышеупомянутого Гласа на пороге лавки в ту самую секунду, как за него ступил демон, было далеко не простым совпадением. Как не был простым жестом доброй воли и дарованный ныне бывшему архангелу и бывшему князю тьмы шанс сбежать. Но безнаказанно ли?
Ангелы не врут, надеялся Азирафаэль — ангелы умело умалчивают, говорил в нем голос Кроули.
Азирафаэль предал его? Растоптал? Что именно он сделал с тем, кто последние шесть тысяч лет был едва ли не единственным близким ему существом? Азирафаэль не знал. Как не знал и природы нахлынувших на него в тот миг чувств. Чувств?.. Ангелы не должны любить. Как и демоны… Тем не менее Гавриил и Вельзевул определённо могли.
Что бы то ни было, Метатрон появился в самый подходящий для себя момент и увёл его за собой. Он предусмотрительно не давил, словно давая выбор. Но, конечно же, ангелам выбор был не нужен, так что его и не предусмотрели. Азирафаэль ведь даже не дал своего окончательного ответа. Хотя это и не значило в сущности уже ничего. И когда мысли хоть немного встали на место, он в очередной раз обернулся на демона. На друга. На… На Кроули, стоящего чуть поодаль с непроницаемым, скрытым за темнотой стёкол лицом. Капкан захлопнулся.
— Мы зовём это Вторым Пришествием.
И воздух, который ангелам вовсе не был нужен, словно выбили из груди. Лишь на секунду осознание всего ужаса мелькнуло на лице Азирафаэля, когда он вновь метнулся взором к Кроули. Уходи, Боже, заклинаю тебя! Если бы ты не стоял там, возможно, и я решился бы бежать. Но побег сейчас, после произнесённых Метатроном слов, всё равно что предательство. А предательство карается. И если сам Азирафаэль ещё был готов принять удар на себя — что казалось ему теперь не таким страшным, как пугающее будущее, приближающееся под его началом, — то от одной мысли о Кроули всё внутри каменело. Стоило представить, как гнев Небес обрушится на наблюдавшего за ним демона, Азирафаэль немел. Секундная вспышка пробежавшего страха отразилась в его глазах перед тем, как он снова повернулся к Метатрону с улыбкой.
Капкан был захлопнут. И он с улыбкой заходит в лифт. Он пойман, загнан, и осознание пришло к нему слишком поздно.
А что именно произошло? Произошло следующее — предположительно, конечно, ведь Замысел, как мы знаем, абсолютно непостижим, а всё, что творится вокруг, действует как раз-таки согласно этой самой воле. Так что же? Ангел — растерянный, растоптанный и уверенный в том, что нет высшего блага, кроме прощения и возможности вернуться к свету, а также убеждённый в абсолютном отсутствии чувств у оккультных и эфирных существ, — предлагает истинное прощение демону. Демону, который в этот момент до предела напряжён от осознания и, точнее, абсолютной уверенности в существовании этих самых чувств. Они оба — словно перетянутые струны, что лопнут, стоит их коснуться.
Азирафаэль оказывается слишком растерян от реакции того, кого, казалось, изучил достаточно хорошо за последние тысячелетия. В особенности оттого, что он, как выяснилось, совершенно его не понимал. Кроули же оказывается полностью раздавлен очередной ложной надеждой на то, что нашёл кого-то, кому мог доверять. И страх Азирафаэля, вызванный как раз-таки диссонансом в его представлении о реальности, в глазах Кроули же выглядит отвращением к нему самому.
Почему же они не объяснились? Кроули слишком поспешно ушёл, а Азирафаэль был слишком быстро подхвачен Метатроном. Осознание происходящего пришло к ангелу слишком поздно, а слова о скором, по всей видимости, истреблении всего грешного — а кто, как не демон, является главным воплощением греха? И вовсе не оставили ему возможности бежать. В то время как для Кроули этот уход лишь подтвердил жалкость собственной откровенности и ненужности чувств.
На самом деле Азирафаэль понятия не имел, что делать. Стоило ему ступить на Небеса, как он осознал всю бедственность своего положения. За ним следили сотни глаз — ловили каждое его слово, каждое действие. Казалось, они способны читать даже его мысли. Им нужен был повод. Любой, даже самый ничтожный повод, и его нынешний статус Верховного Архангела совершенно ничего не менял. Они изгнали Гавриила — а кто по сравнению с ним Азирафаэль?
Они не могли просто взять и стереть ему память или изгнать его после того, как сам Глас Божий вернул его на Небеса. Вернее, могли, конечно, но не стали бы — ведь это шло вразрез с их собственными устоями. Азирафаэль постоянно находился под прицелом, оттого его лицо и не выражало ничего, кроме благоговейной улыбки. А глаза — ох, его привыкшие к земному разнообразию глаза, цепко хватались за всё вокруг. Он был словно натянутая до предела тетива, готовый сорваться точно стрела и дать отпор в любую секунду, но не выдающий своих истинных намерений ни одним лишним движением, ни единым взглядом. Он тщательно скрывался за маской дружелюбной наивности.
Он был на Небесах. И он определённо точно должен был узнать, если бы что-то началось — под «что-то» в данной конкретной ситуации подразумевалось Второе Пришествие Бога, Спасителя нашего. Но это самое «что-то» не происходило, а Небеса казались непривычно — насколько он вообще мог идентифицировать привычное для небесного строя — не спокойны.
Азирафаэль умело делал вид, будто ничего не понимает, но он видел, он слышал, он запоминал. И исходя из того, что ему удалось подглядеть и подслушать, всё шло совершенно не по Плану. План непостижим, оттого он по сути своей и не может быть предсказуем, но у Небес на этот счёт было свое мнение. И некому было направить их на путь истинный, потому что не осталось никого, кто бы направлял.
Азирафаэлю нужно было связаться с Кроули. Было бы ужасно с его стороны просить демона о помощи после того, как он поступил с ним, но…
У него не было никого, кроме Кроули.
а может, и правда случайно? — брошенные им слова. Кроули снова доверился, открылся и верил искренне. Так свято и непоколебимо, как никогда прежде. Ангел… Азирафаэль был по-настоящему добр, пусть наивен, но искренен и чист как сам свет. Кроули хотел показать ему мир своими глазами — и тот смотрел, хотел объяснить — и тот слушал, хотел понимания — и, казалось, тот понимал его. Но всё это было не так. Если его и слушали, если и пытались слушать, то уж точно не понимали. Паршивое чувство. Тошнотворное, холодное и липкое — предательство. Его снова бросили, отвергли, отвернулись и ушли.
Это было, пожалуй, даже паршивее, чем Падение. К Небесам у него всегда имелось множество вопросов, во многом он был не согласен с их устоями или категорически противился их взглядам, потому и со своим новым статусом свыкся довольно быстро. Правда, и по эту сторону вопросов оставалась уйма, но здесь хотя бы не указывали, что с ними делать. Кроули всегда был одинок, но по-настоящему понял это лишь после знакомства с Азирафаэлем. Ему казалось, он встретил единственного в своём роде истинного ангела — доброго, принимающего, любящего весь мир и все его творения. Единственного, с кем он мог поделиться сокровенным, кому мог довериться и ради кого сам был готов на всё.
Разве мог Азирафаэль причинить ему боль? Разве мог Азирафаэль бросить его одного перед лицом смерти? Оставить весь этот мир по первому приказу Небес? Кроули свято верил, что нет. Не мог. Несостоявшийся Армагеддон был тому лучшим подтверждением. Но он ошибался. У всего есть своя цена?..
Так вот, возвращаясь к нашим вопросам. Что же всё-таки будет с отверженным демоном? Будь то простой смертный, вы, возможно, столкнулись бы со взрывом — в фигуральном смысле, конечно: эмоциональный всплеск, крики, а может, и наоборот, полное затухание, гниение души в тишине разбитого сердца. В случае же с демоном взрывы были весьма реальными: они раскатывались мелкими искорками по полу от постели, где и тлело — в буквальном смысле — пылающее обидой тело.
Предательство. Он привык к предательствам. Он был готов, как ему казалось, к любому его проявлению. Ошибался. Кроули никогда не был готов к тому, что его ангел бросит его. Бросит тогда, когда будет нужен больше всего. Кроули — умрёт. Он не справится в одиночку, и, уходя в тот день, Азирафаэль не мог этого не знать. Не мог не знать, на что обрекает его.
Что же оставалось Кроули? Бежать? Был ли смысл бежать, да и было ли где скрыться? Был в этот смысл или нет, Кроули выяснять не собирался — ему бы хотя бы с кровати встать. Но он просто оставался в своей постели, изредка вздрагивая под раскатистые удары молний.
так похоже на Него. Он рвано и как-то неловко кивает и поспешно удаляется прочь.
Он вспоминает о сказанном Гавриилом и Вельзевулом. И наконец признает, что не может этого допустить. Если Азирафаэль ушёл с их стороны, бросил его и этот мир, то Кроули — остался. И он останется до самого конца.
***
Что будет, если ранить с виду бесчувственного, холодного и отстранённого человека, на самом же деле до краёв переполненного эмоциями? Что будет, если все эти чувства в сущности — одно единственное — любовь? Что, если его отвергли? А что, если перед нами — вовсе не человек? Кроули не был из тех, кто привык показывать эмоции — по крайней мере, считал себя таковым. Он всегда старался скрыть большинство из них за маской колкости и пренебрежения. Кроули был одним из первых падших, кто перестал кричать от боли сгоравшей на них плоти. Не потому, что ему первому стало легче, и не потому, что он был сильнее прочих. Он просто не хотел показывать Ему, насколько это больно. Кроули был единственным, кто скрывал добродетель за маской цинизма — лишь потому, что не желал признавать в себе Его свет. Кроули больше не мог верить и не доверял никому. Кроули верил ангелу. Тёмное ночное небо словно сотрясалось в бешеном порыве ветра под яркими вспышками молний. С туч, бежавших неровной полосой, срывались ледяные капли дождя. Ангелу он хотел верить. Снова и снова прощая его и закрывая глаза на все обиды, на все словно случайно —***
Азирафаэль стоял в белоснежном одеянии за столом в своём новом белоснежном кабинете, перекладывая одну стопку идеально сложенных, листик к листику, белоснежных бумаг с отчётами к другой — не менее идеальной и белоснежной. На Небесах всё было белоснежным, и всё было идеальным. Здесь не было ни запаха пыли, ни привычного, родного аромата пожелтевших страниц. Метатрон сидел в белоснежном кресле прямо перед его столом, ожидая ответа на заданный вопрос. Михаил учтиво молчал, замерев за его спиной. — Разве вы сами не дали им право на спасение? — стараясь не выдать волнения в голосе, всё с той же фальшивой покорностью уточнил Азирафаэль. — Мне казалось, друг мой, — с уже привычной для Азирафаэля, наигранной дружелюбностью отозвался Метатрон, — вы как никто другой должны понимать, что в тех обстоятельствах другого выбора просто не было. — Вы правы, — прикрыв глаза, всё так же учтиво, как и всё это время, ответил Азирафаэль и продолжил — Значит, Гавриил и Вельзевул станут первым этапом подготовки, верно? — Он увидит чистоту и порочность и осудит любого, кто поддался греху, — с миловидной улыбкой ответил Михаил, — будь то князь тьмы или архангел небесный. — Верно, — подтвердил его слова Метатрон. Михаил пусть и был учтив, спокоен и послушен новому Верховному, как тому и полагалось, но истинно был уверен в ошибочности этого выбора. Его холодный взгляд, при всё той же не сходящей с губ улыбке, метнулся к Азирафаэлю. И этот взгляд откровенно говорил: «Если даже Гавриил предстанет перед судом Господним, то кто ты такой, чтобы избежать его, любовник демона?» — На всё Его воля, — с улыбкой склонил голову Азирафаэль в знак согласия.***
Дни отчуждения, одиночества и пьянства на демоне — что, пожалуй, неудивительно для подобного существа — сказались весьма благотворно. И пусть оболочка его выглядела сейчас неважно (если можно было так выразиться про бледное и исхудавшее до костей тело), сознание его прояснилось. Он не мог допустить Конца. Просто не мог дать свершиться тому, что, по мнению Небес, обязано было свершиться. И ему нужно было поговорить хоть с кем-то. Пересиливая себя, он дотянулся до телефона, брошенного недалеко на полу. Набрал номер, который по идее знать не должен был, но человек по ту сторону трубки не показался сильно удивлённым. — Я могу приехать? — Конечно. И он приезжает. Нина была удивлена, что тот вообще решил спросить разрешения, а не просто завалиться под закрытие, что уже происходило пару раз. Но, кажется, в те дни он просто не знал, который час. Да и, навряд ли его волновали такие мелочи, как график их работы. Нина даже как-то нашла его утром, всё за тем же столиком, всё с тем же скисшим кофе. Стоит ли уточнять, что кофейня в тот момент еще была закрыта? И вот теперь он сидит перед ними за столом, попивая уже совсем не кофе и уж тем более не чай — кто вообще в кофейне заказывает чай? К слову, Мэгги пила как раз-таки мятный с ромашкой, потому как нервы милой девушки уже давно не выдерживали. А Нина уже жалела, что не отказала ему, когда он попросил остаться после закрытия и поговорить, но остатки совести просто не позволили ей поступить с этим несчастным иначе. Она всё ещё чувствовала свою вину за всё случившееся. Может, если он хотя бы выговорится, ему станет хоть немного легче? — Он ушёл. Он и в самом деле ушёл… Спустя столько лет, — повторял он, точно заезженную пластинку, крепко сжимая пальцами горлышко бутылки. — После того как я… мы… — Ох, иногда люди бывают совсем не такими, какими мы привыкли их воспринимать, — вздохнула Нина, делая глоток из своей чашки с чудесным образом не заканчивающимся в ней вином. — Бывает, думаешь, какой чудесный человек! А на деле он оказывается той ещё сволочью. — Нет, — оборвал её Кроули. — Он, сама добродетель. — Нина была практически уверена, что люди физически не способны издавать столь пугающие, шипящие звуки, с какими сейчас говорил её собеседник. — В том-то и проблема. А я… — А вы не такой говнюк, как о себе думаете! Неожиданно встряла Мэгги. Она немного раскраснелась после своего выкрика и тут же замялась под прицелом двух пар глаз. — Простите. Я понимаю вас, но и вы должны понять, это по отношению к вам поступили неправильно. — Кроули чуть вздрогнул, внимательно вслушиваясь в её слова и чувствуя, как в уголках глаз предательски щиплет. — Я видела, как вы общались с мистером Феллом, как вы всегда беспокоились о нём и поддерживали его. — Она крепко сжала мягкие ладони на юбке, и отчего-то на её глазах проступили слёзы. — И вы не заслуживали, чтобы с вами так обошлись, Энтони. — Мэгги?.. — обеспокоенно протянула Нина, мягко коснувшись плеча приятельницы. Кажется, девушка находила слишком много сходств между ними, чтобы не сопоставить предательство Азирафаэля с недавним расставанием Нины. — Ох, прости, что это я? — несколько неловко и стыдливо усмехнулась она, быстро утирая проступившие слёзы. Кроули всё это время не мог перестать смотреть на неё. К нему наконец пришло осознание. Словно на него снизошло понимание всего случившегося. И он почувствовал, как боль, не покидавшая его все эти длинные месяцы, словно покрывается ледяной вуалью. Нет, она не ушла — она будто спряталась за отчуждением. Верно. Ведь что плохого он сделал, чтобы его бросили? Как в тот раз, так и в этот. И он молча поднялся из-за стола. Он ошибался. Ошибался, думая, что нет больше их стороны. Ошибался ещё тогда, предлагая Азирафаэлю сбежать вместе с ним от Апокалипсиса. Ведь как раз это и значило бы — предать их сторону. Ведь здесь, именно здесь, в этой крохотной точке Вселенной, на ещё меньшем её промежутке она и находилась. Земля. Лондон. И даже если Азирафаэль покинул её, Кроули уйти не мог. Он был предан ему — этому миру. Что совсем не свойственно демону, но, в общем-то, его это уже давно не волновало. Если честно, настолько давно, что, пожалуй, не волновало никогда. — Ох, мистер Кроули, — окликнула его Мэгги, — Пожалуйста, не стесняйтесь приходить к нам. Мы всегда готовы вас выслушать, и, может быть, вам станет легче?.. Почти молебно завершила она с лёгкой тенью улыбки на губах, отчего сердце Кроули щемит,
