Четыре этажа, два подъезда

Пятую квартиру я, признаться, не люблю. Вечно там всё с надрывом, на нервах. Туда только сунься — и всё болью отзывается, будто битое стекло кругом. Сама-то квартира чистенькая, опрятная. Там прибираются часто — после каждой ссоры. Ни соринки, в общем. А ежели не буквально, а образно поглядеть… Батюшки! А нынче-то битое стекло там и впрямь валяется! Вот так ляпнешь для красного словца, а дом… Это всё дом, точно вам говорю. Его шуточки. Весь потёртый ковёр осколками усеян, Григорий Геннадьевич с Гришей на эти россыпи смотрят и молчат. Это страшно, когда они вот так молчат, лучше бы кричали. — Да как же ты… — говорит наконец Григорий Геннадьевич. Молчит Гриша. — Знаешь же, что нельзя трогать! Ни слова Гриша не говорит, только губы в ниточку сжимает. — Сволочь ты, — тихо говорит Григорий Геннадьевич, и Гриша весь сжимается. Понимаете теперь, к чему я про стекло-то? — Хоть какая-то память была, а ты… — Григорий Геннадьевич снимает ремень. Грише бы возмутиться, ему бы сказать, что вся квартира памятью дышит! Вон занавески материны, обои, что она выбирала, птичья клетка давно без птицы — тоже её! И брюки свои да сорочки, что ему жена покупала, Григорий Геннадьевич не от бедности штопает, а чтобы память сберечь. Всю квартиру в музей превратил. Ни слова не говорит Гриша. Штаны расстегнул, на тахту лёг, ждёт. Подходит Григорий Геннадьевич, по пути на тонкую стеклянную чешуйку наступив, и кукожится от тихого хруста, жмурится виновато, будто сам эти ёлочные игрушки раскокал. И стегает зло, сильно. Молчит Гриша, только вздрагивает. Тахту прикусит, спохватится — нельзя обивку портить, матушка выбирала! — и вместо этого руку в рот пихает. Терпит. Ух, муторная квартира… Не выдерживает, плачет Гриша, а за ним глухо всхлипывает Григорий Геннадьевич. — Сироты мы с тобой, — бормочет и на краешек тахты садится. Молчит Гриша, материну тахту слезами обливает. Слёзы — это ничего, высохнут. — Непутёвый ты, — бормочет Григорий Геннадьевич. — Так хотел ёлку украсить? Гриша в голос всхлипывает, кивает, головой в тахту вжимаясь. Встаёт Григорий Геннадьевич, тяжело, будто глубокий старик, идёт к чулану за веником и совком. И Гриша тоже поднимается, штаны подтягивает, опускается на колени и битые игрушки с ковра собирает: осколок за осколком, чешуйка за чешуйкой. Положит на ладошку и рассматривает, оплакивает. Григорий Геннадьевич битое стекло в совок сметает, поднимает перевёрнутую коробку. Среди комочков розовой ваты лежит чудом уцелевшая игрушка — розовый грибок навроде сыроежки. — Гляди ж ты, не разбилась, — шепчет Григорий Геннадьевич и аккуратно берёт грибок за ниточку. — Гриша, на вот, возьми. В память о маме на ёлку повесишь.