Четыре этажа, два подъезда

В шестой пахнет сдобой и пряностями. Стало быть, тётя Зося выпечку затеяла. Ну, это у неё по меньшей мере два раза в неделю бывает. Что-то себе, что-то на продажу, особенно когда праздники. И что Васятка рядом крутится — тоже в порядке вещей. Васятка на тёти-Зосиной выпечке такие щёки отъел, что из-за спины видать. Пыхтит тётя Зося, всем телом на скалку наваливается — тесто должно выйти тонкое-тонкое, а оно дрожжевое, капризное! И Васятка, значит, пользуется моментом: к миске шасть, тесто хвать! У тёти Зоси сейчас этих мисок кругом понаставлено — уйма! Тут и дрожжевое тесто, и песочное, и пряничное — вот пряничное-то Васятка и ухватил. Залез с ним под стол, только миской напоследок звякнул. Тётя Зося даже и не заметила. Вот уже и тесто на яблочные улитки раскатала, вот и слои начинки выложила — масло с сахаром да с корицей, тонкие ломтики яблок, яблочное же пюре, ваниль. Вот и завернула всё рулончиком, замысловато ножиком порезала, чтобы улитки вышли эдакие двойные, пышные, так только тётя Зося умеет. Аккуратно их на противень разложила, полотенечком накрыла — пускай подходят. Можно, значит, и за пряники пока браться. А тесто где? А нету теста! — Васятка! Вася! — Голос у тёти Зоси зычный, пароходная труба, а не голос. Страшно Васятке вылезать. — Василий, наказание моё! А ну встань передо мной, как лист перед травой! Васятка осторожненько из-под скатерти выглядывает. — Вот ты где, разбойничья твоя душа! Умял уже тесто-то? Да вылезай, вылезай, нечего прятаться! — говорит тётя Зося и за ухо Васеньку из-под стола выуживает. Васька пищит, руками за ухо хватается: — И ничего я и не умял! — А где же тесто в таком случае? Может быть, я ослепла? — спрашивает тётя Зося. — Нет, тётечка, я просто… — Замолкает Васятка, глаза свои синие, тёмными ресницами обрамлённые, опускает. — А и нечего тут ангельское лицо строить, не поможет! Сколько раз говорила, не трожь тесто! — ворчит тётя Зося и отпускает Ваську, свежее полотенце со спинки стула сдёргивает да в кувшине мочит. — Ну тё-оть Зо-ось! — ноет Васятка. — Давай-давай, живо укладывайся, тебя пороть — мой святой долг, — говорит тётя Зося и полотенце жгутом складывает. Васенька вздыхает, лямку от штанов с плеча спускает и на стул животом укладывается. — Ленивый, сил моих нет! — сокрушается тётя Зося и сдёргивает с Васятки штаны. И хлоп, хлоп по нему мокрым полотенцем! Васька в слёзы, со стула съехать норовит, а тётя Зося приговаривает: — Ишь, неслух! Ровно, ровно лежи, заработал — получай! Будешь ещё тесто есть? — Я не ел, честно! — кричит Васька и отчаянно добавляет: — Бородой клянусь! — Это чьей же? — подозрительно спрашивает тётя Зося. — Моей, когда вырасту, — всхлипывает Васятка. — Ох, хулиганьё, — качает головой тётя Зося. — Неужто и вправду не ел? — Вот и не ел, — бубнит Васятка и сползает со стула, к столу перемещается, скатерть приподнимает: — Я вон чего. — Ох, батюшки, — говорит тётя Зося. Не соврал Васятка — вон оно, тесто. Из него теперь солдатики да генералы вылеплены. Прямо на полу стоят, вперемешку с пылью, волосами, старой рыбьей чешуёй — у тёти-то Зоси больные колени, сама не убирается толком, только когда я ей помогаю, да разве за ней поспеешь? У неё вон вечно что-то на кухне варится, жарится, тушится, печётся… — Ох, Васенька, — говорит тётя Зося и вытирает слёзы полотенцем. — И как это теперь есть? Теперь это разве свиньям, а у нас свиней-то нету… — Можно высушить, раскрасить — и на ёлку, — угрюмо бубнит Васятка. — Я вон специально дырок в них понаделал, чтобы ниточки продеть.