Четыре этажа, два подъезда

В восьмую квартиру я наведываться люблю. Там живут плотник Георгий Михалыч, его жена Сандрин — иностранка, да ещё танцовщица, представляете? — и сын Марселька. Пёстро живут, можно сказать. Тут вам и столкновение культур, и вроде бы неравный брак, и самая натуральная любовь. Вы бы видели, как Георгий Михалыч за Сандрин ухаживал! Как к ней в гримёрку лазил, чтобы коробку конфет подкинуть; как целый ящик миндального печенья из ресторана выкупил, потому что Сандрин это печенье обожает, а потом почти месяц на хлебе и воде жил до следующей получки; как схватил билет на теплоход, лишь бы на гастролях подле Сандрин быть, а потом маялся от морской болезни… А Сандрин как его обожает, вы бы знали! Даже из театра после помолвки уйти была готова, чтобы никто косо не смотрел, да Георгий Михалыч не позволил. Пускай, говорит, сплетничают, нам-то что. Обычно в восьмой шумно: мастерит что-нибудь Георгий Михалыч, упражняется под граммофон Сандрин, носится, играя в дикарей, Марселька. Сегодня вместо шума горестная тишина. Хозяйки дома нет, видать, уже в свой театр умчалась. В увешанной бархатными портьерами и заставленной торшерами и статуэтками гостиной только Георгий Михалыч да Марселька. Стоят скорбно у стола, будто помер кто. Да неужто?.. Нет, не может быть. Ежели бы с Сандрин какое несчастье, разве бы они тут стояли, разве бы глядели на сосульку, которая на столе лежит да на скатерть потихоньку лужицей растекается? — Ведь был же разговор, Марсель, — сокрушённо говорит Георгий Михалыч, и Марселька кивает: — Был. И вздыхают оба. Интересные дела! Чего у них там? Вроде бы и дом маленький, всего тридцать квартир, а разве за всеми уследишь? — Просто самые красивые сосульки всегда высоко растут, — говорит Марселька. Ну-ка, ну-ка, начинает разматываться клубочек! Неужто Марселька на верхотуру за этой сосулькой полез? — Ты себе шею мог свернуть, — говорит Георгий Михалыч. Точно! Наверняка на крышу полез, там этих сосулек — уйма. Вроде и люблю угадывать, а как-то тошно. Ну, Марселька, ну, учудил! — Ну, учудил ты, — говорит Георгий Михалыч, будто за мной повторяет. — Просто настоящие сосульки в тыщу раз красивее стеклянных, — говорит Марселька и нижнюю губу выпячивает, будто обиделся. А это, между прочим, не ему, а Георгию Михалычу обижаться следует! Георгий-то Михалыч давеча на ярмарке отхватил полдюжины сосулек из тончайшего стекла, чтобы, значит, на ёлку вешать. Уж как их Сандрин хвалила, как восхищалась! — Красивее, — угрюмо передразнивает его Георгий Михалыч. — Что делать-то теперь прикажешь? — Сосульку придётся выкинуть, она всё равно почти вся растаяла, — вздыхает Марселька. — Да сосульку-то!.. — машет рукой Георгий Михалыч. — С тобой что делать прикажешь? Крепко задумывается Марселька, а потом говорит, решительно тряхнув тёмной шевелюрой: — Получается, драть. — Получается, — с горечью повторяет за ним Георгий Михалыч. — Ну, пойдём, что ли…