Четыре этажа, два подъезда

Девятая квартира — странная квартира, вы только не пугайтесь. Многие пугаются. Лизка, можно сказать, поэтому друзей в гости и не водит, всё чаще сама у кого-нибудь отсиживается. На кухне в девятой вечно пахнет горелым да кислым, всюду крошки, брызги жира, горы немытых тарелок. Уж как я помогаю, как стараюсь, а бардак в девятой будто сам по себе разрастается. Возможно, виной всему Мэрька, то есть Мэри. Мэри — вон он, видите? Да, петух. Лизкина бабушка Настасья его из деревни крохотным цыплёнком привезла, думала, несушка будет, назвала Мэри, а он вон чего. Как стало понятно, что яиц от него не дождёшься, имя уже прилипло, так петух Мэрькой и остался. Бабушка Настасья его на верёвочку привязывает и пускает на выпас посреди кухни. На верёвочку — это чтобы не сбежал и в комнатах не гадил, а на кухню — ну, потому как больше негде. Зима же, холодно. Лизка Мэрьку не то что не любит, скорее побаивается. Мэрька, если ему что не понравится, и клюнуть может. Лизка точно знает, у неё вон какой шрам на ноге, видали? Это года два назад она Мэрьке чуть было лапу дверью не прижала. Мэрька её, само собой, клюнул, а бабушка Настасья ещё прутом от вешалки добавила. Не церемонится она с Лизкой. Вот и сейчас — ох, не дом со своими проделками виноват! — Ах ты паршивка, ах ты гадина, — приговаривает бабушка Настасья и Лизку тряпкой мокрой охаживает. — Ишь чего удумала! На святое покусилась! И Мэри с осуждением тянет на одной ноте: — Ко-о-о-о-о-о! Лизка-то от бабушки в угол за сервантом забилась, а Мэри на стол залез — длина верёвочки позволяет — и смотрит, глумится. — Да я тебя, да я тебе все патлы-то! — кричит бабушка Настасья — и хвать Лизку за косу! А Лизка рыжая, косички тугие — как морковки. — Я т-те покажу, как бедной птице хвост трепать! Крепко выкручивает бабушкина жилистая рука косу, вопит Лизка — ох, что же это делается? — и тут уже бабушка вскрикивает! Вот это да! Медленно оборачивается бабушка Настасья, с тряпки в опущенной руке вода капает. Мэрька грозно ерошится, грудь раздувает. — Да ты что же это, — шепчет недоверчиво бабушка Настасья и изворачивается, чтобы на клюнутую ногу посмотреть. Несильно её Мэрька, даже не до крови, только чулок порвал. — Ах ты птица неблагодарная, — причитает бабушка Настасья. — Я-то за тебя вступилась, за хвост твой… И тут Мэри давай ей выговаривать! С выражением, хоть и по-петушиному, а всё понять. Дура ты, мол, старая, чего выдумала, отстань от ребёнка. — Да это кто же дура, — шепчет бабушка Настасья и неуверенно на Лизку смотрит. — Я же говорю, ничего я не выдёргивала, — сердито говорит Лизка и с пола поднимается. — Я у Мэрьки перо попросила, чтобы ёлочную игрушку сделать, он мне сам клювом и выдернул. А ты… Она расстроенно машет рукой, одёргивает платье и протискивается мимо оторопевшей бабушки Настасьи да мимо тряпки, верёвочку от ножки стола отвязывает: — Пойдём, Мэри. Странная квартира, я же говорю!