Четыре этажа, два подъезда

В десятой всё своим чередом: размеренно хлопает ремень, завывает Тимошка: — Ой, не буду больше, не буду! К ним как ни зайди, обязательно на порку нарвёшься. Тиранит мать Тимошку, а заступиться и некому. Отец-то ихний, Сергей Петрович, ну, то есть Тимошкин отец, а Алёнин муж, отставной офицер, но это только на словах солидно, а на деле-то он безногий. Ну, не совсем уж безногий, конечно, но так говорят, ежели ноги есть, а толку от них нет. Вроде как для красоты болтаются, не чует их Сергей Петрович. С утра его соседи на тележке с третьего этажа спустят, он, значит, по своим делам укатится, а вечером к подъезду вернётся и ждёт, чтобы назад тем же ходом — соседской милостью. И сейчас его, стало быть, дома нет, некому Тимошку спасать. А я что, разве я что могу? Не могу, не слышит меня Алёна. Алёна вообще редко кого слышит, кроме самой себя. Вот сейчас Тимошка хнычет: — Мамочка, прости, мамочка, я не нарочно! И что? Думаете, пожалеет, думаете, простит? Куда там! Лупит и лупит, лупит и лупит… Вот я ей сейчас! А я что, я только укусить и могу, хотя вообще-то не положено. И толку с того укуса? Мэрька — и тот больнее клюётся. Алёна вон только рукой досадливо дёрнула, будто комар её донимает или, скажем, муха. Обидно! А запал-то пропал у Алёны, смотрите-ка, помогло моё вмешательство! Ещё пару раз для порядка ремнём хлопнула — и всё. — Уйди, — говорит, — глаза бы мои тебя не видели. Тимошка с кровати скатывается да под неё же и заползает, тихонько подвывая. Бедолага! А я-то что, я ничего не могу, даже конфет ему подкинуть — и то… Попытался разок, так Алёна увидала мой подарок да разоралась, мол, где украл да у кого. Как Тимошка ни оправдывался, что на подушке нашёл, влетело ему тогда крепко. И через соседей тоже не передашь — запрещает Алёна брать. Мы, говорит, не нищие. Вот уже и в дверь стучат робко да просительно — вернулся, значит, Сергей Петрович. Алёна идёт открывать, громко каблуками стоптанных домашних туфель топая, да всё ворчит, всё приговаривает: — Явился, бесполезный ты обрубок! Явился, человека кусок! Глаза бы мои тебя не видели, всю жизнь мне испоганил, сволочь! — Алёночка, что ты, право, — бормочет Сергей Петрович и ловит её ладонь в свои, но Алёна брезгливо отдёргивается: — Деньги принёс? — Принёс, вот, Алёночка… — Сергей Петрович суетливо вынимает из-за пазухи тряпичный узелок, разворачивает, роняя на пол монетки. — Сволочь косорукая! — ругается Алёна. — Мало-то как! — Подавали плохо, ты уж прости, Алёночка… Алёна досадливо машет рукой, ссыпает деньги в шкатулку, подбирает упавшее, что-то себе под нос бормоча. — А где Тимошенька, почему не встречает? — спрашивает Сергей Петрович. — Задала ему, паразиту, трёпку, — отвечает Алёна. — Что из него будет, я не представляю. Считай, без отца растёт. Его бы драть и драть с утра до ночи, а что я могу? — Уж ты бы помягче с ним, ребёнок всё-таки, — просит Сергей Петрович. — Да будешь тут помягче! — кричит Алёна. — Всю жизнь мне перепоганили, всю жизнь! Потихоньку толкает Сергей Петрович свою тележку, пока Алёна жалуется на свою долю, и въезжает в спальню. — Тимошенька, — зовёт, — сынок, ты тут? Всхлипывает из-под кровати Тимошка: — Тут я. — Ты на маму не сердись, ей нынче трудно, — говорит Сергей Петрович и роется за пазухой. — А я тебе вон чего… Ты только не рассказывай маме-то, утаил я от неё выручку… Вон чего я тебе зато, нравится? Ты спрячь, спрячь скорее! И суёт под кровать расписной да раззолоченный паровозик.