Четыре этажа, два подъезда

Вот уж в двенадцатую я вроде бы и без опаски иду, а вроде бы и даже наоборот. Вы же сами видали, чего нынче делается! В общем, вот она, двенадцатая. Тут у нас живёт железнодорожник Фёдор Гаврилыч с семейством. Семейство небольшое: кошка Маня, жена Марфуша да сын Витюша. А, и ещё они дедушку Гаврилу к себе из деревни забрали. Получается, четверо их, а ежели с дедушкой считать, то и пятеро. Марфуша говорит, это хорошо, что они дедушку забрали: будет Витюше компания. А то Фёдор Гаврилыч целыми днями на станции, сама Марфуша, бывает, и на ночь в лечебнице останется — с душевнобольными она работает, это ох как тяжко. Вот и получается, что Витюша после школы всё с Маней. Ну, к друзьям зайдёт, например, во вторую или же в четвёртую. Ну, мяч во дворе погоняет. Ну, с горки покатается. Но это ведь не значит, что он под присмотром! Другое дело теперь, когда дедушка дома. (Это, значит, Марфуша так рассуждает. Мы-то с Маней понимаем, что и сами отлично за Витюшей приглядывали, но ежели материнскому сердцу так спокойнее…) Нынче тишина в квартире стоит. Может, никого нету дома? Да нет, вон Маня на шифоньере сидит, лапку моет. Вид оскорблённый, уши назад. Чего это она? Ну-ка, ну-ка… Ух ты. В соседней-то комнате, что за запертой дверью, Витюша в углу стоит, да ещё и без штанов! И кто это его так располосатил? Безобразие! Всхлипывает Витюша, сопли по обоям мажет. — Но-но! — прикрикивает из кухни дедушка Гаврила. — Кому было сказано? Ежели сырость будешь разводить, так я тебе ещё сверх того добавлю тросточкой! Совсем он, что ли, очумел? Нашего Витюшу — тросточкой! Тут в двери ключ поворачивается. — Я дома! — радостно кричит Фёдор Гаврилыч и стучит сапогами, снег сбрасывает. — Витюша! В руках у Фёдора Гаврилыча коробки да свёртки. Видать, премию на работе дали, подарков накупил. — Витюш, иди встречать! — повторяет он зычно. С шикарных усов да с чуба капает: это снежинки в тепле растаяли. — Па-ап, — жалобно зовёт наконец из комнаты Витюша. — Что такое? — хмурится Фёдор Гаврилыч и как был, в сапогах да в тулупе, на голос бежит, побросав на пол свои покупки. А комната, где Витюша в углу томится, проходная: одна дверь в кухню ведёт, другая — в прихожую, третья и вовсе в коридор. Вот так, значит, и вышло, что Фёдор Гаврилыч с дедом одновременно туда заявились — каждый из своей двери. Витюша в угол вжимается и изо всех сил рубашонку вниз тянет, чтоб прикрыться. Фёдор Гаврилыч глаза округляет. Дедушка Гаврила качает неодобрительно головою. — Папа! — вскрикивает Фёдор Гаврилыч и в отца гневный взгляд мечет. И тут же: — Витюша! И к сыну кидается, и давай его обнимать да утешать. — Тьфу! — с отвращением сплёвывает дедушка Гаврила. — Да-ка же ты, да за что, да как рука поднялась? — вопрошает Фёдор Гаврилыч, крепко к себе Витюшу прижимая. — Да что ты за изверг-то такой? — Сына воспитал — и внука воспитаю, — отвечает с достоинством дед Гаврила. — Да тебя в Марфушину лечебницу надо! — грохочет Фёдор Гаврилыч. — Запереть и к людям не пускать! Чёрная твоя душа… — Пап, не ругайся, — всхлипывает Витюша. — Не надо деда в лечебницу! — Отрёкся бы я от тебя, — говорит с отвращением Фёдор Гаврилыч, на деда Гаврилу глядя, — да Витюша, невинная душа, за тебя заступается. — И-и-эх, заступничек, — презрительно машет рукой дед Гаврила. — Молоко на губах не обсохло, заступаться он ещё за старших будет! Молчит Фёдор Гаврилыч. — А за меня тоже заступились, — сообщает Витюша. — Маня. Только дед её в той комнате запер. — А чего она, гадина, царапается! — топорщит усы дед Гаврила. — Утопить её — и делов! — Только тронь, — говорит Фёдор Гаврилыч. Вроде тихо говорит, а страшно, аж кровь в жилах стынет. — Да я его вроде и несильно, так, для порядка, — бормочет дед Гаврила, — и чего все так всполошились-то… — Хочешь жить в моём доме — не тронь ни кошку мою, ни сына, ни жену. — Медленно, чётко Фёдор Гаврилыч это выговаривает, будто очень непонятливому писарю важную бумажку диктует. — Эх, воспитал на свою голову, — машет рукой дед Гаврила и обратно на кухню уходит, ворча себе под нос: — Надо было пуще драть. — Пап, — говорит Витюша, из объятий отцовских выворачиваясь да штаны с трудом надевая, — а погляди, что я смастерил! И из ящика стола бумажные фонарики достаёт: — Этот для тебя, этот для мамы… — А самый большой — для Мани? — через силу улыбается Фёдор Гаврилыч. Витюша мотает головой и смахивает с ресниц слёзы: — Это для дедушки.