Четыре этажа, два подъезда

Ну, уж в четырнадцатой дому нынче нечем позабавиться, это я вам гарантирую! Да, был там мальчик Липа, то бишь Филипп, но ещё в августе поступил в училище да уехал. Остались только его пожилые родители да незамужняя тётка Авдотья Павловна. Не друг друга же им пороть! Но для порядка заглянуть всё же следует, мало ли… В прихожей на коврике модные штиблеты стоят. Чьи это, интересно знать. Папенька, Тимофей Афанасич, такого сроду себе не купит. Может, гость какой? Ха! Вот он, гость! Липа! Прибыл на каникулы, получается? Только непохоже. На каникулы люди с радостью приезжают, а Липа — вы только гляньте на него! Стоит посреди комнаты, голову опустил, портфельчик рыжий теребит. Перед Липой рядком, будто комиссия какая, Тимофей Афанасич, Аксинья Павловна и Авдотья Павловна. Чинно так на диванчике сидят, а на столике рядом чай в фарфоровых чашках стынет. — Ну, — говорит наконец Тимофей Афанасич. Авдотья Павловна покашливает. Липа ёрзает неловко. Щёки у него с мороза красные, чёлка мокрая на лоб налипла, вид у нашего студента точно такой, как лет пять назад, когда он с горки вдоволь накатается, а после ответ держит, где так вымок да штаны продрал. — Выгнали, стало быть, — говорит Тимофей Афанасич. — Выгнали, — подтверждает неуверенным баском Липа. Тут Тимофей Афанасич с диванчика-то и встаёт, и маменька с тётушкой за ним, да ещё и столик вместе с чашками в сторону отодвигают, чтобы не мешался. — Ты вот что, Филипп… Сам ляжешь или же уложить? — спрашивает Тимофей Афанасич и ремень расстёгивает. — Ну, я же студент уже! Был… — возмущается Липа. — Не надо укладывать, сам. Сопит сердито, портфельчик на пол ставит, одну за другой латунные пуговицы на студенческой гимнастёрке расстёгивает. — Ну-ну, дальше, — торопит его Тимофей Афанасич. Липа исподлобья на женщин смотрит: — Матушка!.. Тётенька!.. — Ишь, пощады просить решил? — цыкает осуждающе Тимофей Афанасич. — А ещё студент! Был. — Не пощады, — бубнит Липа. — Ты скажи им, пускай выйдут. — Стыдно? — Стыдно. — То-то! Щёлкает ремнём Тимофей Афанасич, и Липа с тяжёлым вздохом штаны снимает. — Давай-давай, — говорит Тимофей Афанасич. Липа мнётся, но всё же снимает и исподнее, а после, неловко прикрываясь, к дивану шагает и укладывается. Тут же маменька по одну сторону дивана нашего студента за плечи берёт, а тётушка по другую — за ноги. — Не надо меня держать, я взрослый уже! — возмущается Липа. — Взрослый, — посмеивается Тимофей Афанасич, примериваясь. И ка-ак протянет Липу ремнём! Липа вскрикивает, дугой выгибается — еле держат его мать с тёткой. — А говоришь, не надо, — качает головой Тимофей Афанасич. — Ну-ка ещё разок! Тут уж Липа себя в руки берёт, весь в кулак сжимается, а молчит, не дёргается. — Во-от, — удовлетворённо кивает Тимофей Афанасич. Дальше всё слаженно, ровно идёт. Папенька Липу ремнём охаживает, Липа изредка глухо охает да всё в известных областях краской наливается, а маменька с тётенькой держат, стараются. Костяшки у них от усилий белыми делаются, и кажется, будто это из них кровь в нашего студента перетекает. Наконец выдыхает Тимофей Афанасич: — Ну, будет. Липа к тому времени переспелый помидор напоминает, знаете, когда бока уже мятые, сок подпускают да белёсой плёночкой подёрнулись. — Его бы розгами, — качает головой Авдотья Павловна и на пробу пальцем костлявым в напоротое тычет, а потом и вовсе в кулак сгребает, стискивает. Тут уж Липа взвизгивает совсем тоненько. — Да будет, будет, — повторяет Тимофей Афанасич. — За что хоть выгнали? — Баловался, — мрачно бубнит Липа. — Надо было конспект писать, а я вот… С большим трудом поднимается он с диванчика, расстёгивает портфельчик и вынимает скрученную из тонкой проволоки ажурную звёздочку. — Ишь ты, — говорит Тимофей Афанасич и бережно звёздочку в руки берёт. — Это, стало быть, на ёлку вешать? Липа угрюмо кивает.