Четыре этажа, два подъезда

В шестнадцатой квартире, что напротив ремонта обуви, обитают у нас Чернышовы. Папаша Чернышов — тот в очередной кругосветке, обещался домой к праздникам успеть, да только нет его до сих пор. Дома, стало быть, жена его Тома, брат Дмитрий Иванович, пожилые родители да дети — почти уже взрослый сын Максимилиан и даже слишком взрослая, но по-прежнему незамужняя дочь Елизавета. Максимилиан сидит у себя в комнатке да что-то на тонкой дощечке выжигает. Рукастый он парень, хоть и неряха. Вон поглядите, поглядите, какой у него бардак творится! Одеяло на кровати комом валяется, на полках пылища, прямо заходить противно. Я ему из принципа не помогаю, потому как может сам. Может, а не хочет. Но в общем-то парень неплохой, да. Красивые вещи делает, ежели с настроением. В том году целую эскадру из фанеры да из бересты соорудил, вы бы видели! Вон на полке один фрегат остался, остальное маменька с Елизаветой раздарили знакомым. Вот вроде и бардак в комнате, а уютно. Деревом-то как пахнет, а? Сидит, значит, Максимилиан за столом, низко-низко над своей поделкой склонившись, от дощечки струйка дыма поднимается. Тут маменька и заходит без стука. — Максимилиан, — говорит, — туши свою коптилку! — Ну мам! — Туши, сказала! Максимилиан стерженёк на подставку кладёт, спиртовку тушит и устало на мать оборачивается: — Потушил. — Максимилиан, — торжественно говорит Тома, — мы на семейном совете решили, что так продолжаться не может. — Это как это — так? — спрашивает Максимилиан. Тут из-за маменькиной спины бабуля голос подаёт: — Хамишь, не слушаешься! И дедуля оттуда же: — Старших не уважаешь! И сестрица Елизавета: — Бардак развёл! Максимилиан молчит угрюмо. — В общем, мы решили тебя выпороть, — говорит маменька. — Раз отца дома нет, придётся мне, — продолжает Дмитрий Иванович и аккуратно Тому в сторону отодвигает. — Дедушка для этого дела свой ремень выделил, — скрипит бабуля, — офицерский! — Я думал, семейный совет для всей семьи, — говорит наконец Максимилиан. — Звали тебя, ты не соизволил, — злорадствует Елизавета. Видать, снова не услышал Максимилиан, занят был своими делами. Он так часто: вроде и не со зла, а игнорирует. Это дед неуважением к старшим называет, а бабушка — хамством да непослушанием. — В общем, брат, давай-ка укладывайся, — велит Дмитрий Иванович. — Будем тебя учить уму-разуму. — Это что же, выходит, при всех? — хмурится Максимилиан. — При семье за свои ошибки отвечать не стыдно! — сурово изрекает дедушка. Хочет им возразить Максимилиан, по глазам видно. Но нет, молча поднимается, на кровать, одеяло в угол сдёрнув, укладывается. — Портки-то, портки сыми, — азартно требует бабуля. Дмитрий Иванович ремнём в воздухе хлопает. Тома Максимилиану рубашку на голову закатывает, штаны суетливо расстёгивает, приговаривая: — Опять пуговица с мясом выдрана, опять пятно масляное! — И за это добавим, — добродушно похохатывает Дмитрий Иванович, а Елизавета замечает: — Да его за такое свинство драть и драть! Вы посмотрите, сколько грязи кругом! — Да уже дерите, раз надумали, — ворчит Максимилиан. Дмитрий Иванович с радостью ремнём его пониже спины хлопает: — А как тебе такое угощение? А? Нравится? И всё с оттяжкой норовит, гад! Максимилиан только охает да в подушку лицом вжимается. — Не нравится, стало быть! — кивает Дмитрий Иванович. — Ишь, разбаловали тебя, брат! Таких лентяев да нерях ещё не так драть надо! — Да посильнее, посильнее, — шамкает дедушка и дряхлыми кулачками в воздухе машет. — Ух, мне бы!.. Да я бы!.. Да годы… Ох, старый я дурак! И чего не помог, чего пыль не вытер? Замордуют же бедолагу! Дмитрий Иванович — дядька мощный, кожа у него дублёная, не прокусишь. Я вон попробовал, видите? Чуть сам без зубов не остался, а ему хоть бы хны! И чего теперь делать, как Максимилиана спасать? А всё этот дом, будь он неладен! — Ну, будет, что ли, — говорит вдруг Дмитрий Иванович. — Не мало? — волнуется Елизавета. — Ты, девица, знай своё место, — строго отвечает ей Дмитрий Иванович, — а то ведь остаток тебе выдам! — Не реви, мужчины не ревут, — говорит Тома. — Не реву, — глухо отвечает Максимилиан. И так и лежит лицом в подушку, пока маменька на нём одежду одёргивает, пока бабуля нотации читает, пока дедуля нежно свой ремень поглаживает да молодость вспоминает, пока Елизавета брезгливо собирает пальчиком пыль с ближайшей полки, пока Дмитрий Иванович по-хозяйски берёт со стола заготовку с начатым узором и цыкает: — Кривовато получается. Наконец уходят они все. Максимилиан с трудом подымается, подолом лицо утирает и плетётся к столу. Снова зажигает спиртовку, осторожно на жёсткий стул усаживается. — Максимилиан! В комнате приберись! — кричит из-за стенки Тома. Максимилиан не отвечает: уже погрузился в работу, выжигает. Красиво получается: вроде бы многослойное такое море с барашками волн, а по морю ветер гонит крохотный парусник. И дырочка под петельку сверху просверлена, видимо, чтобы на ёлку эту красоту повесить. — Максимилиан, ты слышишь? — подаёт голос Дмитрий Иванович. Молчит Максимилиан, аккуратно стерженьком дерево прижигает. Это ничего, пускай. Я у него сам приберусь, мне разве трудно?