Четыре этажа, два подъезда

В семнадцатой шум да крики. — Совсем спятила! — грохочет Василий Иваныч. — Давай, — подсевает Надежда Сергеевна, — ещё квартиру нашу отдай, чего мелочиться! — Он не брал, он хороший! — всхлипывает с тахты Машенька. Лежит, бедная, ничком, лицом в гобеленовые подушки уткнулась, плечики тощие трясутся. И чего натворила, чем родителей разгневала? Машенька у нас добрая душа, завсегда бродячую собаку корочкой хлеба угостит, птицу с перебитым крылом выходит, червячка или даже вот слизняка — и то с тротуара на травку перетащит. — Как мы жить теперь месяц будем? — вопрошает Надежда Сергеевна. — Всю получку!.. И премию новогоднюю! — пыхтит Василий Иваныч и то за сердце, то за ремень хватается. — Никанор Петрович не брал, — всхлипывает Машенька, — он честный! — Он бродяга! — взвизгивает Надежда Сергеевна. — Ты в наш дом бродягу привела! — Он бездомный, я его пожалела, — тихим, дрожащим голоском говорит Машенька. — Он нас зато не пожалел! Ишь, шикует на наши деньги! — кричит Василий Иваныч. — Надежда, выйди. Вот это последнее у него вроде как спокойно получилось, а жуть как страшно, до мурашек прямо. Голос-то ровный, а руки ремень расстёгивают. — Допрыгалась! — восклицает Надежда Сергеевна и замахивается, чтобы Машеньке подзатыльник дать, да в последний момент опускает руку. — Вась, ты уж не убей её ненароком. — Не убью. Тихо прикрывается дверь за Надеждой Сергеевной, хищной чёрной коброй взвивается над Машенькой ремень, замирает на мгновение в воздухе, будто бы противясь воле хозяина, а после обрушивается, кусает. Ох, нет мочи наблюдать это зверство! Что ли Надежде Сергеевне внушить, чтобы вмешалась? Она недалеко ушла, в прихожую. То руки заламывает, то губами беззвучно шевелит — молится, что ли? Зачастил Василий Иваныч, Машенька кричит жалобнёхонько, пощады просит, через дверь слыхать. Два раза Надежда Сергеевна оборачивается, два раза за дверную ручку берётся, но сама себя останавливает. Идёт наконец к комоду, что возле вешалки, а у самой уже слёзы градом. Выдвигает ящик за ящиком, дрожащими руками платки да шарфики перебирает. В этом комоде Василий Иваныч получку хранит. Говорит, на видном месте надёжнее всего: воры там искать не догадаются. А поди ж ты… Все ящики уже сверху донизу осмотрены, уже и экзекуция за стенкой прекратилась, а не сдаётся Надежда Сергеевна. На колени встала, нижний ящик из комода полностью вынула — да как ахнет! Ещё бы. Деньги-то, толстая пачка, резинкой перетянутая! Вон они, между ящиком и задней стенкой комода застряли, завалились, видать. Всхлипывает Надежда Сергеевна, глаза фартуком утирает. Из гостиной ничего не слыхать. Надежда Сергеевна наконец подымается, долго-долго себя с отвращением в зеркало разглядывает. Тошно ей, видать. Не поверила Машеньке на слово, не остановила Василия Иваныча, комод слишком поздно перетряхнула! Как теперь быть? Так она и стоит, пока стук в дверь её очнуться не заставляет. — Кого там ещё несёт, — бормочет Надежда Сергеевна. Снова стучат — робко, негромко. Надежда Сергеевна отпирает замок. На пороге высокий старик в драном пальто и без шапки. — Мне бы Машеньку, — говорит. — Дома её нет, — шепчет Надежда Сергеевна. — Вот досада, — качает головой старик и вынимает из кармана крохотную деревянную лошадку. — Вы уж ей передайте, пожалуйста, скажите, это от Никанора Петровича. Ничем больше отблагодарить не могу, а это вот на ёлку можно. Добрая она душа, ваша Машенька, золотой человек.