Четыре этажа, два подъезда

В восемнадцатой заливается лаем терьер Терри. В ванной шумит вода. Мимо пробегает в одних кальсонах молодой хозяин Илья. Молодой — это я по привычке говорю, так-то он давно уж единственный, три года как. Помер старый хозяин и оставил молодого единственным. Старый-то двоюродным дедом ему приходился. Отвлёкся я. Илья, значит. Вон он, видали? Обратно бежит, на подбородке пена, в руке ремень. — Дёмка! — кричит. — Ещё раз мне бритву затупишь — я тебя!.. И назад в ванную, ремень на крючок прилаживает, натягивает — и давай бритвой туда-сюда. Торопится, руки не слушаются, пена с подбородка на кальсоны да на пол капает. А Дёмка вышеупомянутый из дальней комнаты нос высунул и комментирует: — Я, между прочим, бритву для дела брал. — Вот я тебя сейчас для дела как протяну этим самым ремнём! — грозится Илья. — Тьфу, и угораздило же! Да чтобы я ещё когда на квартиру польстился! Это он, значит, про то, как ему Дёмка-то достался. В общем, у старого хозяина, которого тоже Ильёй Константинычем величали (понимаете теперь, почему я их старым да молодым называю?), двое сыновей, оба служат далеко: один на Севере, второй на Юге. У того, который на Юге, и семья вся под боком, а вот у того, что на Севере, жена улепетнула, а ребёнок с дедом остался, ну, с тем, который старый хозяин. И вот Илья-то Константиныч, значит, когда почуял, что сдаёт, взял и зазвал к себе молодого Илью, внучатого своего племянника, который как раз после института без жилья болтался. Живи, говорит, у меня, ежели чего, то и квартира тебе навсегда останется, однако же за Демьяном приглядеть надобно, пока родители не вернутся. Старый-то хозяин помер и квартиру отписал, как и обещал, а только не едет за Дёмкой ни мать, ни отец, ни даже дядька, который на Юге. Никому Дёмка оказался не нужен. М-да. Это, в общем, необходимое отступление было, чтобы вы понимали, что тут к чему. А между тем Дёмка обратно в комнату втянулся, а Илья бритву ногтем пробует, хмурится, всё же скоблит подбородок, смешно его задирая. Бритва соскальзывает, из-под мыльной пены проступает красная полоска. — Ч-чёрт! — шипит Илья. — Дёмка, да заткни ты собаку! Всё из рук валится! Терри всё громче заливается. Илья швыряет бритву в раковину, оглядывается, восклицает возмущённо: — А полотенце-то? Нету полотенца, как корова языком слизала. Илья расстроенно трясёт головой, роняя комья пены, и наконец утирает лицо краем шторки. — Дёмка, чтоб тебя! Он снимает с крючка ремень, на котором только что правил бритву, — и к двери. — Дёмка! Батюшки! Дёмка-то, которому все придирки — как с гуся вода, Дёмка-то! Ходит туда-сюда по комнате, одёжки свои в старенький дедов чемодан заталкивает. — Ты что, куда? — растерянно спрашивает Илья. Не отвечает Дёмка, только расстроенно головой мотает. Крышку защёлкивает, хлястики затягивает, а чемодан скрипит натужно и охает, вот-вот развалится. Не развалился. Подхватывает его Дёмка за ручку — и тут наконец Илья из оцепенения выходит. Как был — в одних кальсонах, босиком, с ремнём в руке да с порезанным подбородком — Дёмку на полпути из комнаты ловит, к себе притягивает: — Да стой ты, дурень, стой! — Пусти! — вскрикивает Дёмка — и в слёзы. Тут ещё и Терри с лаем налетает, за штанину Илью кусает. — Брысь! — Илья дёргает ногой, стукается пребольно о чемодан, но ничего, терпит, только воздух с шумом сквозь зубы всасывает. — Ну не реви ты, ну… А Дёмка от такой растерянности да мягкости ещё пуще рыдает, будто кто-то ему кран до упора выкрутил, вот как в ванной. — Ну, что ты будешь делать, — бормочет Илья и Дёмку осторожно по вихрастому затылку гладит. Ремень-то он на пол роняет, а Терри только того и ждал: накидывается, будто змеюку душит, урчит сосредоточенно. — Я в сиротский дом уйду, — сердито всхлипывает Дёмка. — Да что на тебя нашло? Совсем Илья растерялся, не понимает, видать, с чего Дёмку так понесло. Он на него всегда ворчит да покрикивает, думал, Дёмка привычный. И вправду: Дёмка вроде бы плевать на всё хотел — а вон оно как. — Уйду, — повторяет и вырваться пытается. — Отпусти! И тут Илья его крепче к себе прижимает — а потом отпускает, будто руки у него разом отнялись. — Прости, — говорит. — Чего? — таращится Дёмка. Таких слов он от Ильи точно не слышал. Ругань да упрёки — слышал, насмешки — слышал, даже шутки, если настроение хорошее. Но такое… А Илья повторяет: — Прости. И ещё добавляет, будто бы Дёмка и вправду уйти волен: — Не уходи, пожалуйста. — Угу, а сам ремнём, — бубнит Дёмка. — Да не собирался я! Я просто… — Илья жестами изображает, мол, обратно в брюки ремень заправить хотел да одеться, а потом машет рукой: — А, всё равно уже всюду опоздал. Так зачем ты бритву-то уволок? — Надо было, — сердито говорит Дёмка и старательно утирает лицо полой рубашки. — И полотенце тоже? — Угу. Дёмка раскрывает чемодан, одёжки обратно в шифоньер распихивает. Терри с довольным урчанием ремень догрызает. — Дёмка, — зовёт Илья и нерешительно умолкает. — Чего тебе? — А пойдём на каток? Дёмка оборачивается, долго-долго на Илью молча смотрит, потом из чемодана нитяного снеговика достаёт. Ладный такой, знаете, из помпончиков, вместо глаз бусинки, а нос из сургуча. — Это ты, стало быть, нитки моей бритвой резал? — спрашивает Илья, бережно снеговика из Дёмкиных рук приняв. — Угу. — А полотенце зачем? — А откуда, по-твоему, нитки?