Четыре этажа, два подъезда

В двадцать первой пахнет скрипками, чувствуете? И не надо смеяться, у скрипок есть особый запах! Сладковатый, тёплый, таинственный, наполняющий благоговением. Многие говорят, это, мол, лак да древесина пахнут, а дядя Саша им возразит, что так пахнет сама музыка скрипки, её душа. Дядя Саша — вон он, видите? Забавный такой, уютный, весь кругленький, в домашнем халате да в тапочках стёганых. На макушке лысина блестящая, зато вокруг — клочья непослушных волос с проседью, вот как у совы уши. Скажете, нет у совы ушей? А я почём знаю, может, и нету. Да мы ведь не про сов сейчас, а про дядю Сашу! И ещё про Шурика, про него тоже надо сказать. Шурик, как видите, напротив дяди Саши стоит и виновато скрипку разглядывает. — Как же так? — спрашивает дядя Саша. Голос у него — ну вот как у медвежонка голос. Вроде бы и низкий, а без солидности. Нестрашный, в общем, голос. Вот только по Шурику этого не скажешь: сжался весь, ссутулился. — Я ведь показывал, обручики к обечайкам нужно аккуратно прижимать, прищепочками, а не этими вот зажимами, — сокрушается дядя Саша. — Я просто все прищепки потратил, — признаётся Шурик. — Да как же это? Все до единой сломались? — Не сломались. Я вот… Шурик угловой шкафчик открывает, а там! К каждой прищепочке, которыми тонкие детали после склейки закрепляют, крохотная деревянная фигурка приклеена: зайчики всякие, мишки, лисички. Видать, придумал Шурик прищепки под ёлочные игрушки приспособить. — Ну, это ты ловко, конечно, — говорит дядя Саша. — Что теперь делать прикажешь? — Выпори, — шепчет едва слышно Шурик. Дядя Саша только-только брови удивлённо приподнять успевает, а Шурик уже дальше говорит: — Только назад меня не отдавай, пожалуйста. Назад — это, стало быть, в сиротский дом. Дядя Саша, понимаете, летом ездил у них скрипку в ремонт забирать, а вернулся вот с Шуриком. — Куда назад? Ты с ума сошёл? — спрашивает дядя Саша. — Я тебя что же, напрокат взял, как какой-нибудь парадный смокинг? — Так я же скрипку сломал, — шепчет Шурик. — Ну и что же теперь? Починим. Вот эту обечайку поменяем — и всё тут. И прищепками зажмём, ну и что, что они теперь нарядные, да? Мы аккуратненько. Сейчас я гнулку разогрею… Только дядя Саша воду в ванночку наливает, чтобы заготовку для обечайки вымочить, как Шурик просит: — Дядь Саш, выпори всё равно. Дядя Саша так посреди мастерской и застывает, растерянно то на Шурика, то на ванночку смотрит. — Да как же? — говорит. — Обыкновенно, ремнём, — пожимает плечами Шурик. — Обыкновенно! — передразнивает его дядя Саша. — Я иначе не смогу с собой, — тихо говорит Шурик. — Тошно. — Ладно, ты вот что… Ты это… Иди вон на диван укладывайся, — ворчит дядя Саша. — Не сможет он… Пока Шурик на диване располагается, дядя Саша по квартире ходит, ищет чего-то. Понятно чего! Ремня-то у него сроду не было. Дома он завсегда в халате, а брюки, в которых на люди выходит, на помочах тряпичных. — Ну, в самом деле, не смычком же, — сокрушается дядя Саша. — В общем, брат, придётся так просто. — Так? — переспрашивает Шурик, голову с дивана приподняв, и дядя Саша ему пухлую свою ладошку показывает. Снова Шурик голову опускает, лицо в сгибе локтя прячет, в струнку вытянулся, ждёт. Дядя Саша диван так и эдак обходит, примеривается, даже уже замахнуться пытается, брови страдальчески домиком сложив. И губы кусает, и головой качает, и волосья свои встрёпанные приглаживает. Наконец восклицает: — Да не могу я, Шурик! Как я-то потом с собой жить буду — после этого? Это же как скрипку нарочно об пол грохнуть — только в сто раз хуже! Шурик поднимается, штаны сконфуженно застёгивает, шепчет: — Дядь Саш, я просто… — Вину искупить хочешь, знаю, — кивает дядя Саша. — Мне от самого себя противно. Взял и поломал всё… — Ну, положим, не всё, а только одну обечайку, — строго говорит дядя Саша. — Давай-ка мы с тобой её выправим и посмотрим, полегчает тебе или нет.