Четыре этажа, два подъезда

В двадцать второй какая-то нехорошая тишина. И вроде бы уже и ясно, что это просто день такой выдался, а всё одно тревожно. И чего у них там произошло? Кто из деток набедокурил? Детей-то тут двое: Аля и Степаша. Алечка старшая, серьёзная такая девочка, ответственная, постоянно Степашу наставляет да воспитывает. Вот и сейчас — поглядите-ка! Сидит рядышком с ним на диване, нашёптывает чего-то, а Степаша слушает и всё печальней делается. Ясно, значит, Степаша проштрафился. — …и зубищами своими тебя схватит, — зловеще шепчет Алечка. — Я не хочу! — ойкает Степаша. — А он у тебя и не спросит, хочешь или нет. Как ухватит пониже спины! И раскусит, вот как орешек, — продолжает Алечка. Ух ты, хулиганка какая! А Степаша-то уши развесил, каждому словечку верит! — Я, — хнычет, — не хочу, чтобы он оживал! — Щелкунчики всегда по ночам оживают, — говорит Алечка. — Видал, как он с твоим мишкой-то? И в угол кивает, а там и впрямь мишутка плюшевый валяется, голова отдельно от туловища, опилки кругом. Ну, Алечка! Вы, может, думаете, это она правду говорит про щелкунчика-то? Так я вам скажу, что ничего подобного! Обыкновенный щелкунчик, им орехи колют. Ну, сделан в виде страшного такого дядьки с бородой да в шляпе, но от этого он не оживёт, я вам гарантию даю! — Не хочу-у! — ноет Степаша. — Может, ему рот заткнуть? А щелкунчик-то на него со стола таращится, и впрямь жутко. Это мы с вами понимаем, что он просто деревяшка раскрашенная, которую Степашина мама, Алечкина мачеха, вчера из чулана достала, чтобы орехов для торта наколоть, а детям-то боязно! Ну, уж Степаше точно. — А заткни, — с готовностью соглашается Алечка. — Он, знаешь, золото любит. Вот ты ему мамин кулончик в рот сунь, пускай прикусит. Степаша глазищи распахнул, слушает восторженно. — И чего, поможет? — говорит. — Спрашиваешь! Тут уж Степаша в родительскую спальню кидается, а Алечка в кулачок хихикает. Ну, вредина! Чего задумала? — Вот, — выдыхает Степаша, — принёс! И кулончик показывает. Красивущий кулончик, резной такой, с эмалированной крышечкой, а под крышечкой портреты Степаши да отца его. Алечкиного портрета, конечно, нет, потому как падчериц в кулонах не носят, ни к чему это. — Суй ему в рот, — командует Алечка, и Степаша с опаской к щелкунчику подходит: — Прямо в пасть? Стра-ашно! — А ночью быть сожратым не страшно? Сдаётся Степаша, с тяжёлым вздохом на цыпочки привстаёт, поскорее щелкунчику в рот кулончик суёт. — И зубы, зубы ему зажми, — шипит Алечка. Степаша на рычажок сзади у щелкунчика давит — ой-ой-ой! Пасть ка-ак захлопнется! Кулончик ка-ак погнётся! Всё тончайшее золотое кружево — всмятку! Ахает Степаша, рычажок вверх дёргает — без толку. — Он не отдаёт! Тут уж и Алечка перепугалась, подбегает, за цепочку тянет — не отдаёт щелкунчик добычу! И не слышат они шагов в прихожей, не замечают! Алечка щелкунчику зубы разжать пытается, Степаша изо всех сил то за цепочку, то за рычажок дёргает. Так и поворачиваются, врасплох застигнутые, когда ихний папенька уже с порога строго спрашивает: — Эт-то что ещё такое? — Он ожил и мамин кулончик съел! — всхлипывает Степаша. — Это Степаша его засунул и расколол, — докладывает Алечка. — Ты же сама мне сказала! — ревёт поражённый этим предательством Степаша. — Понятно, — тянет папенька и медленно расстёгивает ремень.