Четыре этажа, два подъезда

В двадцать третьей мяукает заевшей пластинкой граммофон: — Румя-а-а!.. Румя-а-а!.. Румя-а-а!.. Это, значит, романс про румяну зорю, страсть какой душевный, ежели граммофон исправно работает. А только чуть заело — и мяуканье одно, курам на смех. Чудная всё-таки штука эта музыка! А вот Никите Семёновичу и Эрнесту не весело, не улыбаются они, даже на пластинку внимания не обращают. Никита Семёнович постукивает карандашом по малахитовой карандашнице, Эрнест одёргивает на себе песочного цвета жилетку. Вид у обоих такой, будто выдернули их с какого-нибудь праздника и посреди библиотеки поставили. Это Никита Семёнович комнату библиотекой-то величает, нравится ему учёным казаться. А на самом деле книги в массивных шкафах почти и не читаны, кроме ботанических энциклопедий с картинками, которые любит потихоньку таскать Эрнест. Никита Семёнович вообще наугад книг накупит, которые помассивнее да посолиднее, с коваными уголками да золотыми обрезами, по полкам расставит — и доволен. Шибко он переживает, что в такую образованную семью влез, а сам едва гимназию окончил. Как к Настеньке сватался, всё для виду по библиотекам ходил, думал за учёного сойти. Давно уж женился, давно и овдовел, а всё пыль в глаза пускает — прежде всего сам себе. Эрнесту, например, ежели у него кто спросить потрудится, совершенно без разницы, есть у отца учёная степень или нет. — Как это понимать? — вопрошает Никита Семёнович. Эрнест себя снова за жилетку дёргает. Ба! А карманчик-то на жилетке оборван, а манжетки-то на рубашечке расстёгнуты! Это что же получается? — Как тебе не стыдно! — рокочет Никита Семёнович и кулаком по столу грохает. Крохотная ватная птичка, ёлочная игрушка, которая почему-то посреди стола стоит, от этого на бок заваливается. Эрнест голову в плечи вжимает, но молчит. Не похожи они с Никитой Семёновичем. Эрнест у нас светленький, тоненький, как берёзка, а Никиту Семёновича будто из добротного дуба вырезали: кряжистый, суровый, жилы повсюду — на висках, на шее, на руках. — С гостями драться! — восклицает Никита Семёнович и карандаш пополам разламывает. Эрнест от этого звука ужимается ещё на пару вершков, вот-вот совсем с книжными шкафами сольётся. — Объяснись, — требует Никита Семёнович. Эрнест медленно мотает головой. Ну, будет ему сейчас на орехи! Никита Семёнович так же медленно подымается, стол обходит, птичку на край перекладывает. Эрнест шумно сглатывает. — Румя-а-а!.. Румя-а-а!.. Румя-а-а!.. — несётся из-за стенки. Никита Семёнович вытаскивает из специальной подставки, что в углу за шкафом, тонкую тросточку. — Сына самого профессора толкнул! Нос ему разбил! Молчит Эрнест. Но как-то вызывающе молчит, знаете, будто считает, что правильно сделал. Профессоров у Никиты Семёновича в друзьях много, о котором речь — непонятно. Ясно только, что были гости, была драка, а потом праздник так спешно закончился, что никто даже граммофон выключить не подумал. — Ну, — говорит Никита Семёнович и тросточкой взмахивает. Эрнест только губы поджимает да на картину на стенке смотрит. Красивая, конечно, картина, там кони рыжие, будто огненные, только сдаётся мне, Эрнест их сейчас не видит. Никита Семёнович ближе подходит, Эрнеста мощной рукой к столу пригибает. Сухо щёлкает тросточка. — Румя-а-а!.. Румя-а-а!.. Румя-а-а!.. Размеренно, в такт, будто под метроном. И Эрнест так же в такт глухо охает, кусая манжету. — Сегодня же пойдёшь и извинишься, — говорит Никита Семёнович. — И расскажешь, что я тебя наказал. — Пап! — возмущённо вскрикивает Эрнест. — Расскажешь. Тросточка сильнее щёлкает, яростнее. — И игрушку, раз она Толеньке понравилась, отдашь, — продолжает Никита Семёнович. И тут!.. Вот не поверите! Вырывается Эрнест, хватает со стола птичку, мечется — к двери бы ему, да Никита Семёнович путь преградил. Тогда Эрнест к окошку, шпингалеты дёргает, раму тяжёлую толкает. — Эрнест! — Не отдам! — кричит. — Прыгну, а не отдам! У Никиты Семёновича аж челюсть отвисла. Не ожидал он от Эрнеста такой прыти. Да и я, признаться, не ожидал! Никита Семёнович его держит в строгости, ежели надо — то и выпорет, вот даже сильнее, чем сегодня. И ни разу такого не было, чтобы Эрнест взбунтовался. Вроде и третий этаж всего да внизу сугробы, а страшно Никите Семёновичу. Тросточку уронил, отступил, руки поднял, бормочет: — Ну, ты что, Эрнест, в самом деле, закрой… А Эрнест уже возле окна по стеночке сполз, лицо ладонями закрыл, рыдает. — Хоть убивай, — говорит, — не отдам, не отдам!.. — Да зачем, да почему убивай-то сразу, — совсем теряется Никита Семёнович. — Подумаешь, игрушка… — Она мамина! — выкрикивает Эрнест и свои огромные мокрые глазищи на отца поднимает. Никита Семёнович медленно шагает вперёд. Осторожно садится рядом. В открытое окно летит снег, за стенкой ноет граммофон: — Румя-а-а!.. Румя-а-а!.. Румя-а-а!..