Четыре этажа, два подъезда

В двадцать четвёртой воздух спёртый, нехороший воздух. Уж сколько раз им пытаешься фортку приоткрыть — всё одно. Дед на Фомку накричит да закрыть велит, а Фомка ослушаться не смеет. Дед-то у него суровый, хоть и иссушила его болезнь, руки-ноги в тряпочки превратила. Вроде и валяется дни напролёт в кровати, на подушки бессильно откинувшись, а ум-то живой, как в двадцать лет ум! Я так думаю, это ему сверху наказание, чтобы, значит, тело-то умерло почти, а ум в этой темнице так и остался куковать. Понимаете, какая штука: год назад, как Фомке-то двенадцать было, шибко прибил его дед, до крови розгами отходил за разбитый кувшин. Уж как Фомка клялся, как божился, что не виноват! Без толку. Дед только тогда угомонился, когда Фомка-то без памяти с лавки свалился. И ведь не он кувшин разбил, правда! Дед сам за газетой выходил, а дверь-то на сквозняке возьми и хлопни, и кувшин от этого со стола свалился, потому как на самом краешке стоял. И разве это Фомка его туда поставил? Нет! Снова дед. Фомка-то от порки быстро очухался, уже через три дня у него жар прошёл, рубцы за неделю затянулись, а дед с той поры сохнуть начал, будто проклял кто. К зиме уже сам ложку до рта донести не мог. Вот вы думаете, поделом ему, правда? А не всё тут так просто. Фомка-то! Он, бедолага, за дедом ходит, на руках его на помывку носит, каши ему варит, с ложечки кормит, а дед только и сыплет проклятиями. Вот и нынче — как всегда. — Вор! — кричит. — Скотина! А Фомка ему: — Я не украл ничего. — Не украл! — скрипит дед ядовито. — Где деньги на побрякушку взял, говори! Фомка глаза опускает, тоненький хрустальный колокольчик с золотой каёмкой да красным бантиком теребит. — Я, — говорит, — откладывал. — А из чьих денег ты откладывал? — рявкает дед и вдруг тоненько, по-козлиному смеётся: — То-то! — Я понемножку же, — шепчет Фомка. — Понемножку! У больного деда кусок изо рта вытаскивал! — Да я ведь… — Молчать! Ух, прямо видно, как деду кулаком-то стукнуть хочется, а руки-то плетьми на одеяле лежат. — Зови, — говорит, — нотариуса, отказ от тебя писать буду! — Ну дед! Вскидывает Фомка руки, звенит жалобно колокольчиком. — Или же неси ложку, — говорит дед. — Ту, что дырявая. — Дед! — Неси, сказал! Фомке деваться некуда. Он сиротского дома жуть как боится, а туда ему прямая дорога, ежели дед отказную напишет. На кухню метнулся, ложку принёс, стоит, смотрит с мольбою. — Колокольчик-то сюда давай, — командует дед. — Мой он, на мои деньги купленный. Фомка колокольчик на одеяло кладёт подле дедовой руки, шепчет: — Я его на ёлку хотел. — Хотел он! — фыркает дед. — Тебе хотеть не положено, понял? Молчит Фомка. — Заголяйся. Медленно, с неохотой, но всё же Фомка штаны спускает и рубашку задирает, к деду задом повернувшись. — Теперь лупи, — командует дед. И тут Фомка ложкой сам себя хлопает. Вы-то небось удивлены, а я такую картину за этот год уж не в первый раз наблюдаю. Дед у Фомки изобретательный да суровый, не повезло Фомке. — Сильнее! Фомка снова ложкой хлопает, губу закусив. — Да сильнее же, не филонь! — кричит дед. — По тому же месту целься и не затягивай, чаще, чаще лупи! Фомка выгибается, одной рукой рубашку придерживает, а другой, в которой ложка, размахивается — и пошёл сам себя молотить, лицо сморщив и дыхание затаив. — Свету, свету! — кричит дед. — Мне не видно! Фомка, кажется, передышке рад, старательно лампадку раздувает. — Вот, — сыто улыбается дед, — вот теперь вижу. Ты давай-ка посильнее, а не то!.. И хлопает ложка, и хлюпает, плоть людскую зачерпнуть пытается. Фомка себе уже синяков жирных наставил, а дед всё командует: — Посильней, не жалей! С ворами, знаешь, церемониться нечего! Пониже давай, пониже! А не то нотариуса… И пальцами изо всех сил гребёт, в колокольчик вцепиться хочет. Только не получится у него, ни в жизнь не получится! Колокольчик-то Фомкин, за него вон какая дорогая цена плачена.