Четыре этажа, два подъезда

В двадцать шестой тихо. Слышно, как воет за окнами ветер, тикают ходики в гостиной да скрипит перо по бумаге. А водит пером Исидор. Вон он, видите? За письменным столом в детской сидит, на стул целую горку подушек подложив, над листком склонился, язык от усердия высунул. Пишу тебе, пока следы совсем не затерялись, однако кажется мне, что позабыл ты меня и не увидимся мы с тобою никогда. Горечью наполняется моё сердце, как об этом подумаю. Ишь как выводит! Исидор у нас шибко грамотный, сызмальства с домашним учителем чистописание да арифметику с латынью изучал, а в девять с половиной лет даже поступил в гимназию, но и месяца там не проучился, подорвал здоровье. Тонкая натура у нашего Исидора, чувствительная. Ему слово поперёк скажи — тут же сляжет, потому как переживать будет до жара и делириума. Решительно невозможною становится моя жизнь под этим кровом. Я прикладываю руку к пульсу и считаю удары, сверяясь с ходиками. Насчитываю двести шестьдесят пять в минуту. Представь только, как велико моё расстройство! Исидор и впрямь прикладывает тонкую свою руку к шее, к тому месту, где беспокойно бьётся голубая жилка. Что ли тахикардия у него? Так отчего же папеньке не пожалуется? Я всегда знал, что папенька толстокож и жёсток, но лишь сегодня познал всю глубину его бессердечия и нелюбви ко мне. Ох, и тут всё не слава богу. Оно и понятно, конечно, но у Исидора-то папенька только с виду холодный, а на деле мягкий да податливый, будто сливочное мороженое. Я лишь хотел купить стеклянных бус для ёлки и потому взял из ящика с драконом немного денег, а папенька… Ох ты! В ящике с драконом, чтоб вы понимали, хранятся деньги, отложенные на погашение кредита, который папенька вынужден был четыре года назад взять, когда захворали Исидор с матушкой. Игнатий Савельевич, дедушка Исидора по маменьке, хоть и зажиточный, а помогать отказался, на порог их не пустил, потому как был против этого союза. Папенька Исидора тогда всё продал, решительно всё, даже дом. И докторов лучших нанял, и на воды жену с сыном возил. Исидор-то вылечился, а вот маменька его — увы. С тех пор кредиторы всё бдят, всё кружат над домом, как стервятники, потому как квартира на их средства куплена, задержатся выплаты — и окажутся Исидор с папенькой на улице. …а папенька, узнав об этом, будто рассудка лишился. Руки мои дрожат, слёзы заливают бумагу, едва подумаю о случившемся. Даже учитывая его холодность и безразличие ко мне, я не мог себе представить, что он сотворит со мною такое. Да что же произошло? Что же сотворил папенька Исидора? Я ведь тоже подумать не мог! Даже в гимназии, в этом ужасном гнезде порока, в которое я оказался по ошибке заточён два с половиной года назад, со мною не обходились столь ужасно. Даже в тот раз, когда историк велел мне встать и при всём классе отчитал меня за помарку, я не чувствовал себя столь растоптанным и униженным, столь малозначимым и беспомощным. Бедняга Исидор тяжело и прерывисто дышит, расстёгивая непослушными пальцами пуговки на вороте. С зажатого в пальцах пера срывается тяжёлая чернильная капля. Строки становятся совсем кривыми, буквы прыгают, потому что не могу я удержать перо в руках. Но я всё же должен рассказать тебе о случившемся, чтобы ясно стало, почему тебе необходимо забрать меня отсюда как можно скорее, пока я не погиб. Итак, папенька, заметив пропажу, пригласил меня в свой кабинет и спросил, не знаю ли я, куда подевались недостающие деньги. Я не видел за собою вины и потому честно сказал, что потратился на ёлочные украшения, после чего папенька схватил меня, перекинул через колено и… Исидор то краснеет, то бледнеет, беспокойно смахивает со лба локон, а тот всё падает обратно. Перо взволнованно порхает над бумагой, хочет писать дальше, но не решается. Наконец Исидор отступает на две строки, так и оставив предложение неоконченным. После этого, так и не сказав мне ни слова утешения, папенька схватил проклятые ёлочные бусы и понёс их обратно в магазин. Совершенно ясно, что деньги для него во сто крат дороже моего счастья. Никогда моя жизнь не станет прежнею. Я понимаю теперь, почему умерла маменька. Она попросту зачахла в нелюбви и чёрствости, как редкий тропический цветок зачах бы на пустыре, а теперь настал мой черёд. Я не представляю, как буду жить не только подле него, но и с собою. Как пережить этот позор, это унижение, эту боль? Моё осквернённое тело противно мне, я боюсь даже взглянуть в зеркало, зная, что нежная моя кожа ныне испещрена рубцами. Исидор медленно откладывает перо, вздыхает, перечитывая написанное, потом складывает листок текстом внутрь, пишет на обратной стороне: «Дорогому дедушке Игнатию Савельевичу». И оставляет послание на столе, и поднимается со стула, идёт поступью тяжело больного к кровати, медленно раздевается, и впрямь избегая взглядом зеркал, хотя никаких рубцов на его бледном теле и в помине нет, и облачается в ночную сорочку. Он успевает забыться сном, когда во входной двери поворачивается ключ. Папенька с опаской заглядывает в детскую, на цыпочках входит, таща объёмистую коробку, доверху набитую ёлочными бусами, шариками, золочёными шишками и прочими украшениями. Ставит свою ношу у изножья кровати, встревоженно кладёт ладонь Исидору на лоб. Исидор жалобно стонет во сне. Папенька отдёргивает руку, отступает, замечает белеющий на столе прямоугольник. Легонько ведёт пальцем по надписи, хмурится. Переводит взгляд с письма на Исидора и обратно. Колеблется. И наконец разворачивает листок.