Четыре этажа, два подъезда

В двадцать седьмой вроде бы тихо. Может, хоть эти куда-нибудь на праздники уехали? Да разве дом пустит! Вон Севастьян в кресле сидит, книгу читает. А крестники его, наверное, в детской играют. Севастьян-то тут взаправду не живёт, его в няньки взяли, пока, значит, маменька с папенькой в кругосветном путешествии. Они об этом давно мечтали, но сначала вот Феликса родили, потом Настеньку, а теперь папеньку-то грозятся повысить, а это, сами понимаете, значит, что он не то что в круиз, он домой на выходные не всегда будет поспевать. Вот они и решили, значит, до повышения съездить. Настеньку-то с Феликсом, понятно, не взяли: какой отдых с детьми? Вот тут Севастьян и пригодился, раз он крёстный. Мне он по душе, Севастьян-то. Спокойный такой, молчаливый, а что по дому надо — всё делает. Сейчас, стало быть, все дела переделаны, в чашке чай, в руках книга — красота! Прямо видно, как Севастьян от жизни удовольствие получает. И тут! Батюшки, что за шум, что за гам! Грохот, крики! Севастьян аж подпрыгнул, аж книгу выронил. А это крестнички дорогие пожаловали. Не в детской они, выходит, были, а на улице, потому как ввалились в квартиру шумным мокрым комом, все в снегу, Настенька санки разломанные тащит и ревёт в три ручья, Феликс из-под шапки зловеще зыркает. — Эт-то что ещё такое? — грозно говорит Севастьян. — Он мне санки разломал! — восклицает Настенька. — А Настька обзывалась! — с обидой кричит Феликс. — Потому что он санки слома-а-ал! — А она!.. — Потому что он!.. — А ну-ка тихо, — велит Севастьян. — От снега отряхнулись, обувки сняли, пальтишки сушиться повесили. У Настеньки рот прямо посреди очередной ябедной фразы и захлопнулся. — Из-за тебя всё, — шипит Феликс и валенок с ноги вместе с шерстяным носком стряхивает. — После в гостиную приходите, беседовать будем, — говорит им Севастьян. Тут детишки-то и притихли окончательно. Мокрые одёжки старательно развешивают, носами шмыгают. — Высечет? — жалобно шепчет Настенька. — Как пить дать, — серьёзно кивает Феликс. — Наверное, даже кнутом. Настенька жалобно сводит брови и собирается разреветься. Раньше-то её никогда не секли, только шлёпали. — Дура, — строго говорит Феликс. — Пошли уж. А в гостиной-то всё для беседы готово: кресло на середину комнаты выдвинуто, а на нём хлыстик, который папенька перед отъездом Севастьяну передал, красуется. — А кнут где? — спрашивает Настенька. Севастьян только бровь приподнимает. — Она дура, дядь Сев, — заботливо объясняет Феликс. Настенька ревёт от обиды, кидается на Феликса с кулаками: — Не дура, не дура, не дура! — Ну-ка хватит, — говорит Севастьян и Настеньку за руки ловит. — Феликс, ты зачем же санки-то сломал? — Может, это и не я, — дуется Феликс. — А что, не ты? — Ну, я. — И для чего же? — А чего они! — Кто? — Санки. Сопит Феликс, на хлыстик враждебно поглядывает. — Ну, с этим мы пока погодим, — говорит Севастьян и в кресло садится, хлыстик аккуратно отодвинув. — Поди-ка сюда. — Не пойду, — бубнит Феликс, а сам пару шажков к креслу делает. — Иди-иди, смелее. Феликс подходит, и Севастьян его ловко поперёк колен укладывает да заголяет. — Ишь ты, — говорит, — и штаны насквозь мокрые. Не холодно? — Холодно, — бурчит Феликс. — Я, может, в сугроб упал, когда Настьку толкнуть пытался. — А вот это совсем нехорошо получается, — качает головой Севастьян — и ну его шлёпать! Феликс и кричит возмущённо, и ногами дрыгает, и с колен сползти пытается — толку-то! Крепко Севастьян держит, крепко и шлёпает. Ещё и стыдит при этом: — Бессовестный! — говорит. — Санки сестрёнке сломал! В снегу весь вывалялся! Обзывался! — Она тоже! — возмущается Феликс. — Её тоже надо! — А ты мне не указывай, не указывай, — приговаривает Севастьян. — Не указывай ему, — повторяет Настенька. — А вы, барышня, помолчали бы, — говорит Севастьян. — Будет и на вашей улице праздник. Феликса с колен спустил — и Настеньку уложил, она даже ойкнуть не успела, а уже юбка на голову закатана, а рейтузы с панталонами, наоборот, на щиколотках болтаются. И пошла крепкая ладонь по новым просторам гулять! Вроде и звонко шлёпает, а Настенька всё равно звонче визжит. Тут уж Феликс не вытерпел, кричит: — Оставь ты её, оставь, слышишь? Она же маленькая! — Маленькая, да удаленькая, — говорит Севастьян и знай себе шлёпает. — Да за что ты её? Я же санки-то!.. — Вам обоим для хорошего поведения полезно, — говорит Севастьян, а сам уже Настеньку отпустил. — Ты со злым ли умыслом санки разломал? Феликс угрюмо головой мотает. — Он просто большой, а они маленькие, — поясняет Настенька и всхлипывает горестно: — Были… — Это, знаете ли, не конец света, — говорит Севастьян и хлыстик обратно в шкаф убирает. — Мы вон у Всеволода из одиннадцатой инструмент попросим и новые соорудим, большие и крепкие. А пока что вот. Тут он подмигивает лукаво, с самой верхней полки сказочно красивую игрушку достаёт: крохотные деревянные санки с резьбой да с позолотой. — Чур, в эти не садиться!