Тихие воды глубоки

      Памятуя про великую алчность киевского князя, решил Илья Соловья у него выкупить, пообещав наказать разбойника самолично, а после быстро убить, не причиняя боли. Поскольку злата-серебра с собой ни у кого из них не было, задумал Илья поехать туда, где, согласно надписи, им богату быть.       — Поворачивай назад, Соловей Тугорканович, — уже не так сердито велел Соловью Илья. — Стало мне интересно ещё одну дорожку проверить. Коли не шутит бел Алтырь-камень, ожидает нас там несметное богатство.       — И то верно, — насмешливо хмыкнул Соловей, — через тот камень ты ведь уже счастливо женился, самое время подумать и о богатстве. Не хочешь ли дощечки мои испытать? В прошлый раз они почти не ошиблись — тебе выпала неудача, а я смог исправить дело.       Вспомнив о глупых пророческих стихах, Илья лишь покачал головой. Уж и сам он безо всякой ворожбы понимал — добра от левой дороги ожидать не стоило. Однако, раз писано было про богатство, значит, не зря, а силушки и лихости Илье на десятерых богатырей бы хватило.       — Я чего сказать-то хотел, — неожиданно обратился к нему Соловей, когда лошади их вновь пошли рядом. — Не ты это был, Илья Иванович.       — Чего не я-то? — всё ещё думая о своём, не понял Илья.       — Шишку эту набил мне не ты, а новгородский богатырь из погреба, — он показал на свой лоб. — Увидел он меня, подумал — татары напали, вот и влепил кулаком аккурат промеж глаз.       Он беззаботно рассмеялся, точно рассказал Илье весёлую шутку.       — Мало, — язвительно хмыкнул тот.       — Чего?       — Мало влепил-то, говорю, — Илья с усмешкой пришпорил Бурушку, — сильнее надо было.       «А ведь ты врёшь, Илья Иванович, — опять отчего-то подумалось. — Уж вернее ты сам до смерти зашибёшь всякого, кто вздумает тронуть паршивца хоть пальцем».       Твёрдо решил тут Илья, что убить Соловья он теперь никому не позволит, и что, ежели придётся, лучше уж сделает это сам, быстро и без боли.       Сначала ехали они лесом, но к полудню деревья начали редеть, а и без того неширокая дорога стала заметно сужаться. После она и вовсе сошла на нет, и перед ними раскинулось широкое непаханое поле, над которым во множестве кружило воронье.       Сразу почуяв трупный смрад, Илья невольно поморщился, прикрыв рукою нос. Всё в этом поле говорило о недавней жестокой битве, однако оружия нигде не было видно, да и самих павших воинов Илья сначала не разглядел.       — Побоище тут было, что ли? — обернулся Илья на напряжённо молчавшего Соловья.       — Да нет, не похоже, — тот покачал головой, — вон там, гляди-ка, Илья Иванович.       Он указал рукой на стоявший чуть в отдалении дуб. Как дуб этот вырос один посреди чиста поля, было неясно, однако смекнул Илья, что стоял он там неспроста. Хорошенько приглядевшись, увидел Илья и мёртвые тела, что лежали вокруг могучего дерева, в ветвях которого что-то тускло поблескивало, отражая солнечный свет.       — Ну что, Илья Иванович, — серьёзно спросил его Соловей, — не передумал ещё богачом-то становиться?       — Коли струсил, Соловей Тугорканович, — ответил ему Илья, — так постой лучше тут, да меня подожди. Что бы это ни было, авось мы с Бурушкой с ним быстро управимся.       — Ага, ишь чего выдумал, — фыркнул Соловей, — одного тебя я туда точно не пущу.       — А что так? — едко усмехнулся Илья. — Уж я этот дуб одним пальцем с корнями выдерну. А коли ножкой притопну, он и вовсе сквозь землю провалится. Нечто забыл уже, какой я есть?       Сам не зная, зачем, решил Илья напомнить Соловью о его же окаянной песне, да только тот, похоже, не понял насмешки.       — Не дуб меня тревожит, — мрачно ответил Соловей,— а то, что висит на нём. Сильный дух, очень злой и коварный, с таким даже тебе нелегко будет справиться.       — Ну что ж, коли он возьмёт надо мною верх — видать, судьба, — улыбнулся Илья, — от опасных поединков я никогда не бегал, не стану и теперь, на старости лет.       Цокнув языком, неспешно поехал он прямо к дубу. Соловей же, как и сказал, отправился следом, настороженно глядя по сторонам. К гадкому смраду Илья привык быстро, вороньё не докучало, опасливо разлетевшись, кто куда, и лишь с шумом вспорхнувшая из зарослей куропатка едва не заставила его вздрогнуть от неожиданности.       — Вот же дурная птаха, — рассердился Илья. — Этак и сердце оборваться может.       — Ты бы лучше глядел, что ли, под ноги, Илья Иванович, — невесело сказал Соловей, — тут костей много, ещё потопчешь ненароком.       Огляделся Илья. Сквозь заросли зелёной молодой травы и мелких полевых цветов то тут, то там проглядывали человеческие кости. Похоже, лежали они там давно, многие обглодали звери, и потому нельзя было в точности сказать, скольким людям принадлежали останки.       Чем ближе подъезжал Илья к дубу, тем выше и толще тот ему казался. На пути встречались уже не кости, а гниющие под солнцем мёртвые тела, и все они были обезглавлены. У самого дуба, точно накликая беду, громко заплакал чибис. Илья остановил коня и, отгоняя мух, стал разглядывать тяжёлый старинный меч, на толстых железных цепях свисавший с могучих ветвей.       — Ну здравствуй, богатырь Илья Муромец, — долетел до изумлённого Ильи глухой металлический скрежет. — Вижу, захотел ты со мной потешишься, испытать удачу, чтобы честно забрать себе несметные богатства?       — Кто говорит со мной? — хмуро спросил Илья, вглядываясь в густую крону. — Коли задумал ты смертный бой, выйди и назовись, как положено.       Хоть и понял Илья, что говоривший с ним человеком не был, любопытно ему стало — что за тварь пряталась на дубу.       — Да разве ты ещё не понял? — насмешливо хмыкнул голос. — Это же я — Меч - голова с плеч — говорю с тобой. Али никогда не слыхал обо мне первый на Руси богатырь?       Призадумавшись, обернулся Илья на Соловья, но тот, похоже, ничего об этом духе не слышал. Сам он смутно припомнил, что был в Болоховской земле искусный кузнец, который, крепко обидевшись на людей, поклялся, де, выковать такой меч, чтобы не было от него никому спасения, и чтобы жил тот меч сам собою, обладая умом и живой душой. Только сказывали, как выковал он заветный меч да провёл над ним кровавый колдовской обряд, накинулся тот на своего создателя и первым из всех заколол его насмерть. Много ещё народу будто бы погубил тот зловредный меч. Потом, говорят, изловил его Володарьевский богатырь Колыван Иванович, но уничтожить не смог, а вместо того посадил в чистом поле на пудовую цепь.       — Слыхал, как не слыхать, — почесал бороду Илья, — только признал я тебя не сразу, потому что думал — сказки всё это, а теперь понял, что нет.       — Видишь цепь-то, Илья Иванович? — снова спросил его меч. — Не простая она, заговорённая. Не даёт проклятая мне с людьми биться-сражаться, а то мы бы с тобой уж схлестнулись. Коли тронешь меня первым, цепь порвётся, и уж тогда поглядишь, чего будет. Только я бы делать так не советовал. Убить меня всё равно нельзя, а как освобожусь — улечу от тебя да стану по всей Руси пить людскую кровушку. Коли будешь ловить меня триста лет, и за триста лет не поймаешь.       Сказав так, заскрежетал он, точно хихикая, и этот самодовольный «смех» Илье совсем не понравился.       — А чего ж тогда тут мертвецов у тебя столько? — спросил он строго. — Сами, что ли, они на себя руки наложили, или меж собою дрались?       — А вот и не сами, — хвастливо ответил меч, — уговор у нас с ними был. Коли отгадает кто три мои загадки — укажу место, где лежат великие сокровища, а коли нет — отсеку голову. Уговор честный, по взаимному согласию. Только пока никому ещё не везло.       «Ишь ты, — подумал Илья, — хитёр, бес окаянный. Раз цепь биться и против воли убивать людей не даёт, по доброй-то воле, стало быть, можно».       — А ежели мы вдвоём угадывать станем? — неожиданно подал голос до того молчавший Соловей.       Удивился Илья. Знал ведь, что сперва не хотел тот связываться с сильным и кровным духом, но отгадывать с Ильёй загадки всё ж отчего-то вызвался.       — Это уж как пожелаете, — довольно проскрипел меч, — мне сечь людские головы не затруднительно. Коли угадает ответ хотя бы один из вас — так тому и быть.       — Ну что, согласен, Илья Иванович? — Соловей взглянул на него строго. — Можем и отказаться, ежели передумал.       И ушёл бы Илья ни с чем, да больно уж нужны были ему эти проклятые сокровища. Выторговать у князя Владимира жизнь Соловья за дешёвые безделушки казалось делом невыполнимым. Как ни был богат Илья, предложить выкуп, достойный внимания Красна Солнышка, он не мог. А вот целый сундук злата и драгоценностей — дело совсем другое, тут князь на уговоры Ильи, возможно, и согласился бы. Что делать с Соловьём дальше, Илья рассудил бы после, а пока думал он лишь о том, как поскорее завладеть обещанным за отгадки богатством.       — Давай, что ли, испытаем счастье, Соловей Тугорканович, — решительно ответил Илья. — Одна голова хорошо, а две ещё лучше.       Снова взглянув на Соловья, вдруг ощутил он лёгкую тревогу. Обычно уверенности в себе Илье было не занимать, но тут неприятная мысль точно иголка кольнула его сердце.       «А что, ежели не угадаем, и прямо тут пропадёт бесстыжий да верный Соловушка из-за моего упрямства? Меч, он ведь из железа сделан, ему никаким свистом не навредишь».       Решив, если придётся, защищать его до последнего, Илья гордо расправил плечи. Не таков был первый из русских богатырей, чтобы позволить поганому чудищу глумиться над тем, кто стал ему пусть немного, но дорог.       — Коли готовы, начну с самой простой загадки, — проскрипел меч. — Отгадаете — всего две останется, не отгадаете — винить некого. Что на свете всего хуже?       «Неволя!» — чуть было не выкрикнул Илья, да осёкся, желая пока повременить.       — Ну что, Соловушка, есть у тебя догадки? — спросил он, желая сперва выслушать чужие мысли.       Как ни молод был Соловей, всерьёз глупым Илья его никогда не считал. Хоть порой и бранил в сердцах дураком, хорошо понимал — настоящий-то дурачок без поддержки родни, да ещё и на чужой земле, скорее всего, нипочём бы не выжил.       — А тут и думать нечего, Илья Иванович, — точно в насмешку над его мыслями весело ответил Соловей. — Отгадка — недостаток ума. От плохого человека, как и из плена, ноги-то можно унести, недуг победить, да и с утратой смириться. А вот ежели нет ума — ему просто неоткуда взяться. Кто дураком родился, тот так дураком и умрёт. Хуже глупости и впрямь ничего не может быть.       — Верно, — точно повеселев, проскрежетал меч. — Вижу я, что плюгавый татарчонок даже позанятнее русского богатыря будет. Первую загадку мою вы отгадали, готовы ли теперь ко второй?       — Ты себя-то хоть видел, отродье поганое?! — невольно разгневавшись, вступился Илья за Соловья. — Скрипишь тут, как телега немазаная, а вздумал наружность людскую судить! Задавай свой второй вопрос, нам лясы точить с тобою некогда!       В ответ на его сердитое замечание Соловей лишь осторожно улыбнулся и, потупив взгляд, замер в ожидании следующей загадки. Сам же Илья почти тотчас смутился, поняв, что говорить так при нём не следовало, да уж поделать ничего было нельзя, слово не воробей, вылетит — не поймаешь.       — Шибко же ты горяч, Илья Иванович, — явно насмешливо ответил ему меч. — Осерчал вот теперь, а на что? Я же чистую правду сказал — от себя ничего не добавил. Ежели так по нраву тебе этот тощий татарин — так у всякого свой вкус, вот и меня за мой винить нечего. Слушайте теперь вторую мою загадку. Что на свете всего легче?       Вспыхнул Илья, ощетинился, хотел уже прикрикнуть да крепким бранным словом указать бессовестному духу его место, но вспомнил про свою главную цель. С нахальным мечом он после поквитается, а сейчас задумался Илья о загадке.       Отгадки вроде пух, снежинка или птичьи перья отмёл он сразу, понимая, что в загадке явно скрыт подвох. Знал он, что принято считать — коли совесть чиста, то и жить на свете во стократ легче. Не страшит тебя ни воздаяние, ни косые взгляды, да и черти во сне не мучают. Честному человеку будто и дышится легче, так что вторая отгадка показалась ему самой очевидной.       — Совесть доброго человека? — всё же шепнул он Соловью перед тем, как дать ответ.       — Прости, Илья Иванович, — так же тихо ответил Соловей, — уж ты лучше меня теперь слушай, или не так правильно рассуждай. Вспомни о тех, чья совесть черна и грязна, как старый казан? Спят и едят они сладко, о загубленных жизнях не думая и о наказании не кручинясь, потому что кроме себя в этой жизни они ничего не ценят. Совесть есть — тяжёлый груз, а нет её — жизнь легка и привольна. Вот что на свете всего легче. Такого ответа ждёт от тебя подлый меч.       Усомнился Илья. Не привык он, чтобы загадки учили людей поступать скверно.       — Так что же, по-твоему, бессовестным быть лучше?! — сердито сдвинул он брови.       — Лучше или нет, Илья Иванович, в загадке не спрашивалось, — вздохнул Соловей, — она вовсе о другом была. Легче ли это, быть добрым человеком и жить по совести, или нет?       «Легче!» — решил Илья уверенно.       Однако, на взгляд окаянного меча, всё и правда могло выглядеть иначе. Тот, кто совестлив, всегда чувствует вину — тут недоглядел, здесь сказал не то и зазря человека обидел, а иной душегуб даже жизнь чужую отнимает легко — виноват, мол, сам покойник, чего под ногами путался. Тут же припомнил Илья и историю матери Соловья. Уронил ли по ней хоть одну слезу киевский князь или жена его, или племянница? Нет. Никому из киевлян до бедной девушки и дела не было, и теперь жестокая отгадка казалась ему если не правильной, то верной.       — Душа без совести, — угрюмо ответил Илья, — она легче всего.       — Да-а-а, — ещё веселее заскрежетал меч. — Сколько же дураков говорило мне тут о сопливой чистой совести, а ты молодец, Илья Муромец, рассудил мудро и правильно. Горячее сердце да добрые дела — кому это всё нужно?! Глупость! Глупость, глупость! Уж вижу я, сколь ты сам, должно быть, хитёр, лжив да изворотлив! Молодец, ай молодец!       Зло взяло Илью от его речей. Да что же это он, богатырь земли русской, под дудочку бессовестной нечисти пляшет! Замахнулся он было на проклятый меч, да почувствовал, как коснулась его плеча лёгкая рука.       — Не надо, Илья Иванович, — спокойно шепнул ему Соловей, — не стоит оно того. Всего одна загадка осталась, я сам с ней справлюсь, а ты уж потерпи.       Гнев Ильи отчего-то перешёл и на Соловья. Это же он, бесстыжий, науськал, что и как говорить, заставил притворяться да перед поганой нечистью ужом на пузе ползать. О своём желании во что бы то ни стало раздобыть сокровища, и про то, как Соловей его отговаривал, Илья и думать забыл.       — Последняя загадка, — объявил дребезжащий от нетерпения меч. — Что на свете всего сильнее?       От третьей загадки ждал Илья особенно мудрёного подвоха. Уж и понял он, что рассуждать должен как зловредный дух, да только всё в нём этому противилось.       — Вот кабы вопрос был не «что», а «кто», — тихонько пошутил Соловей, — как, думаешь, я бы ответил?       — Меня бы назвал, — зло огрызнулся Илья, — и правильно бы сделал. Ну что, уже придумал ответ-то? Подлость? Трусость? Предательство? Измена? Чего там по-вашему сильнее-то всего?!       — Сам-то ты что думаешь? — спокойно спросил его Соловей.       — А какая разница? — угрюмо сжал кулаки Илья. — Что бы я ни думал, ответ всё равно другой. Я как простой мужик мыслю, а ты как нечисть окаянная, стало быть, вам с поганым мечом проще договориться.       Уже понял Илья — у загадок этих прямого ответа нет. Угадаешь, что думает меч — значит, молодец, потому подобные вопросы для доброго и порядочного человека были почти неразрешимы.       — Жизнь, — всё же выкрикнул он из злого упрямства. — Сколько бы ни было в мире страшных хворей или войн, сколько бы нечисти или разбойников на людей не нападало, а всё же жизнь истребить нельзя — она всегда верх берёт! Из самого чахлого ростка да капли росы вырастет!       Заверещал, заскрежетал радостно меч. Уже видел Илья, как рвётся он из ножен, готовый снести им головы. Да ведь и с Ильёй Муромцем шутки плохи, по всему выходило, что предстоял им смертельный бой.       — Не жизнь это вовсе, а смерть, — раздался тут низкий голос Соловья. — Жизнь можно укоротить или удлинить, а всё же смерти противостоять бесполезно — будь ты хоть жалкий муравей или первый богатырь на Руси, однажды смерть возьмёт своё, и нет ей разницы, за кем идти. Смерть сильнее всего, ибо никто её одолеть не сможет.       — Верно, — удивлённо утихомирился меч, — смерть сильнее всего. Сокровища ищите на перекрёстке тех дорог, под тем самым Алтырь-камнем, что привёл вас ко мне. Сумеете поднять — найдёте злат-ларец, а в нём обещанное богатство.       Возмутился Илья подлости меча. Где это видано, чтобы обычный мужик, не богатырь, смог не то что поднять тяжёлый Алтырь-камень, а хоть на вершок сдвинуть его с места? Понял он, что, даже разгадав все загадки, остался бы простой путник ни с чем, коварному мечу на потеху.       — Смерть, говоришь, сильнее?! — выхватил Илья свой меч-кладенец. — Ну что же, так тому и быть!       Подскочил он к мечу, да так сильно ударил по нему могучим лезвием, что, не успев покинуть ножны, с воем и скрежетом распался тот на мелкие кусочки. — Да ты, никак, одолел его, Илья Иванович? — пролепетал Соловей изумлённо. — А чего же говорили, что убить его нельзя? — Мне почём знать, — ответил Илья, опуская кладенец, — видать, теперь уже можно. Чего застыл-то? Поехали клад добывать.

***

      Снова оказавшись у Алтыря-камня, стёр Илья с него старую надпись, а вместо этого предупредил путников, что все три дороги теперь безопасны. Под камнем, как и сказал Меч - голова с плеч, нашёл он злат-ларец, полный монет, украшений и драгоценных камней.       — Гляди-ка, — залюбовался на сокровища Илья, — кабы всё это моё было, ходила бы по Чернигову Хавронья, точно родовитая боярышня.       — Так вроде оно и есть твоё, — пожал плечами Соловей.       Илья прикусил язык. Хоть обычно и глядел он на золото и драгоценные каменья безо всякого интереса, сейчас они наполняли тайной надеждой его сердце. Не сможет устоять перед таким богатым подношением киевский князь, отпустит Соловья Илье на поруки. А уж что будет после — поживём, увидим. Глядишь, и сможет Илья убедить упрямца отказаться от мести Киеву. И хоть осталось Соловью всего пара лет на этом свете, проживёт он их достойно, с чистыми руками и совестью.       — Мешок бы под него какой приспособить, — нехотя запер ларец Илья. — Ходить с ним вот так — только зря искушать добрых людей на воровство.       — Кто же решится у тебя-то украсть? — невесело взглянул на него Соловей. День клонился к закату, потому, может, вид у него был сонный и рассеянный. — Обмотай его верёвкой да привяжи к седлу. К твоему Бурушке никто и за аршин не подойдёт.       Вроде и прав был Соловей, а вроде и послышалась Илье в словах его обида. Подумалось, что просто устал он, не спавши ночь, да ещё и разгадывая проклятые загадки. В этот раз решил Илья найти приличный ночлег и позволить Соловью отдохнуть как следует.       — Подзадержались же мы с тобой, Соловей Тугорканович, — Илья, прищурившись, посмотрел на уже начавшее прятаться за лесом солнце. — Как думаешь, не хватятся меня в Киеве, ежели заедем мы сейчас в Ростовец для ночлега?       — Не хватятся, — Соловей ядовито хмыкнул. — Князь вроде с дружиной своей пирует, выходит, ему не до тебя.       Дорога на Ростовец снова шла через лес, не такой суровый и неприветливый, как прежде, однако непривычная уху вечерняя тишина отчего-то настораживала Илью. Как ни прислушивался он, лишь один ветер шелестел в скрипучих ветвях, да где-то вдалеке долбил кору неугомонный дятел.       — И зачем вообще богатырю богатство? — спросил Соловей, точно желая рассеять тишину.       — Да видать за тем же, зачем и разбойнику, — Илья невольно загляделся на большого, ярко-лазоревого жука, пролетавшего мимо. — А ты чего приуныл-то, Соловей Тугорканович? Думал, что я с тобой поделюсь?       — Да уж кто я такой, чтобы со мной делиться? — недоверчиво покосившись, ответил Соловей. — Только очень уж всё это на тебя не похоже.       — Брось, — хмыкнул Илья, — будто бы ты меня знаешь.       — Знаю, не знаю, да я ведь не слепой, — тот пытливо уставился. — Ты чего задумал-то, Илья Иванович?       Вопрос его хотя и звучал достаточно дерзко, Илью скорее позабавил, нежели рассердил. В голосе и словах Соловья ему почудилась сварливая Хавроньина забота, словно тот снова пытался его от чего-то предостеречь.       — В князья хочу податься, — Илья с усмешкой огладил чёрную с проседью бороду. — На все-то богатства наберу себе богатырскую дружину, отвоюю какую-нибудь вотчину, да и сяду там до глубокой старости. Тебе-то какое дело?       — А и правда, никакого, — широко улыбнулся Соловей, отчего и без того юное лицо его показалось Илье ещё моложе. — Ох! Погоди-ка, Илья Иванович.       Он явно насторожился, глядя куда-то поверх деревьев.       — Ты чего? — поняв, что происходит неладное, тут же нахмурился Илья.       — На небо погляди.       Немедленно подняв голову, увидел Илья слабое облачко белесоватого дыма, застилающее красное, заходящее на ночь солнце.