Тихие воды глубоки

      Хорош и многолюден был град Ростовец, когда Илья видел его в последний раз. Берега Рось-реки заполнены были множеством деревянных домов, складов и мастерских с тесовыми или соломенными крышами. Рядом с этими маленькими строениями особенно резко выделялись высокие стены Сторожевой крепости, служившей заслоном от половцев, берендеев, торков и других жителей степи, что часто нападали на Русь в зимнее время. Яркими свежими островками зеленели между домами яблоневые и вишнёвые сады. На реке немало было мельниц с запрудами, где в жару полоскали бельё бабы, и весёлой толпой купались ребятишки. По широким бревенчатым мостам в Ростовец тянулись тяжёлые, груженные разными товарами обозы. По обеим сторонам ведущей в город дороги располагались тесные деревянные лавки, в которых торговали всем подряд от платков, мёда и леденцов, до оружия, золота и дорогой пушнины.       А на высоком пригорке, точно паря над городом, стояли добротные, искусно срубленные боярские терема. Простые горожане да приезжий люд лишь издали любовались на эту красоту, обычные же домишки выглядели скромно, но прочно, и не имели ничего лишнего.       Теперь же открывшаяся Илье и Соловью картина когда-то процветающего города была ужасна. Ростовец превращён был в огромное вызженное огнём пепелище, лежавшее под облаком едкого серого дыма. Почти все деревянные строения исчезли, а сады, огороды и разные надворные постройки выгорели дотла.       Из своего детства Илья хорошо запомнил рассказ отца о том, как от удара молнии полностью выгорела соседняя с ними деревня. Помнил он и погорельцев, которых они, как и все в селе, на время разместили у себя в избе. Горько Илье было смотреть на несчастных, оплакивающих погибших в огне и дыму родных. Стоя на коленях у развалин своих домов, в слезах причитали они, громко взывая к умершим.       Пострадала от огня и Сторожевая башня, которая стояла теперь полуразрушенной. Торчавшие из обвалившихся стен острые обломки напомнили Илье оскалившуюся пасть чудовищного зверя. Что до самого зверья — обгорелые трупы лошадей, кошек и собак с земли никто не поднимал, потому лежали они прямо на улицах, источая смрад.       «Горе-то какое, — с болью думал Илья, глядя по сторонам, — какая же страшная беда!»       Бабий рёв, крики, брань и надрывный детский плач то и дело заглушал треск обваливающихся стен или шум свободно гуляющего между остовами ветра. Без цели блуждая по городу, Илья наблюдал за тем, как спасённые разбирали завалы, силясь найти хоть что-то, что уцелело: кованый медью сундук, кочергу или чугунок. Многим из них Илья помогал, за что ему отбивали поклоны. Однако, поскольку на пожаре перво-наперво люди спасали жизни, почти у каждой семьи имущество истлело на корню.       Соловей, казалось, тоже был удручён прискорбной картиной. На помощь несчастным он не бросался, однако охотно делился с погорельцами остатками вяленого мяса, что было у них в мешке.       На чудом уцелевшей городской стене заметил Илья четырёх жрецов, истово взывавших к Перуну. Вид у старцев был такой же усталый и горестный, как у всех прочих жителей, но, несмотря на удушье от едкого дыма, голоса их звучали грозно и твёрдо.       Хоть пожар и удалось потушить почти повсеместно, остовы домов ещё курились сероватым дымком. Навстречу им часто попадались люди с обожжёнными ногами или руками, лица многих были черны от копоти. От этой грязи временами Илье начинало казаться, что попал он в омут, полный чертей, и что выбраться из него нипочём уже не сможет.       Но самым ужасным среди всего этого кошмара были для него потерявшие родителей ребятишки, что метались во мраке, точно слабые тени. Не находя своих домов и хоть кого-то из родичей, они громко выли, точно зверёныши, дрожа от нестерпимого страха.       Решив, что в столь скорбный час людей необходимо кому-то возглавить, задумал Илья разыскать воеводу или боярина, чьей вотчиной был Ростовец.       — Где мне найти вашего воеводу? — спросил Илья одного из мужиков, разбирающего остатки сгоревшего дома. — Ну, или хоть посадника — боярина Ладимира Милонеговича по прозвищу Сорока?       — Так воеводу-то мы ещё вчера схоронили, — не отрываясь от своего дела, ответил мужичок. — Хотел он дать сигнал в Корсунь о нашем бедствии, да видать угорел, упал с башни-то и расшибся. Весь день еле живой лежал, ближе к ночи уж помер.       — А боярин ваш как же? — снова спросил Илья, оглядываясь по сторонам.       Про Ладимира Сороку — одного из любимцев Красна Солнышка, — знал он, что был тот молод и горяч, бойчее всех плясал на княжеских пирах, отличался исключительной меткостью в стрельбе из лука, да слыл уж больно охочим до вина и девок. Таким же нравом славился и его меньшой брат Путислав, которого Илье видеть не доводилось.       — А пёс его знает, окаянного, — точно нехотя буркнул мужик, — ты на Рось сходи, мил человек, там может кто и знает.       — Не нужна ли какая-нибудь помощь? — в последний раз обратился к нему Илья. — Могу вон хоть брёвна обгорелые приподнять.       — Нет, мил человек, благодарствуйте, — тот отвесил торопливый поклон, — уж я сам тут управлюсь. Ты того, на Рось уж ступай, может, там кому подсобишь, а уж я тут сам.       Илья лишь пожал плечами. Мужичок был совсем мал ростом и худ, сдвинуть толстые брёвна самому ему было явно не под силу. Однако спорить с ним он не стал, и просто пошёл к реке справиться о Сороке.       — Чего это он? — спросил Илья Соловья, кода были они достаточно далеко от того место.       — Деньги искал, вот чего, — уверенно ответил тот, — может, свои, а может и чужие, теперь-то уж кто его знает.       — Ишь ты, — усмехнулся Илья, — как быстро смекнул. Сам, что ли, так делал?       — Не приходилось, — он покачал головой, — но про таких воришек я слышал.       На широком песчаном берегу в этот горький час было многолюдно. Чумазые и обгорелые горожане целыми семьями или поодиночке сидели у костров, кто прямо на земле, кто на чудом сбережённых мешках, а кто на пеньках и брёвнах. Тут же варилась похлёбка — пустая и жидкая. Видно, каждая семья, кто сколько мог, выделила для неё что-то из спасённых от огня припасов. И хоть треск костра под котлом и напоминал людям о постигшем их горе, голод был сильнее, и, вглядываясь в языки пламени, каждый терпеливо ждал горячую пищу.       — Вот же дура набитая ты у меня, Гордея! — на чём свет стоит бранил жену какой-то мужик. — Сказывал же — хватай добро перво-наперво! Детей-то потом народишь ещё полну горницу, а за товары заморские чем мне теперь купцам платить?! Дура ты окаянная, глаза бы мои всех вас не видели!       Громко ревела несчастная Гордея, прижимая к себе спасённых из огня детей, но как ни желал Илья, не мог он, чужак, вмешаться в ссору промеж жестоким мужем и его ни в чём не повинной женой.       — Сердца у тебя нет! — всё ж не сдержался он, когда мужик замахнулся на Гордею для удара. — Тронешь её хоть пальцем, я тебе не только руки, ещё и ноги переломаю!       Обхватил Илья его запястье, да сжал так, что захрустели кости.       — Ты кто такой-то?! — содрогнувшись, застонал от боли мужик, а Гордея вмиг побледнела как полотно.       — Положим, Ильёй меня звать, — он сжал руку сильнее, — что, полегчало тебе от этого?       Обижать безвинных для него было самым гнусным делом, а винить, да ещё и поколотить мать за то, что спасла своих детей — этого Илья не мог ни понять, ни простить.       — Ой, пусти ты его, батюшка! — кинулась отбивать перед ним поклоны перепуганная Гордея. — Уж он всегда так, погорячится, посердится, да отойдёт. Пощади ты нас, не губи кормильца!       На отчаянный рёв матери пуще прежнего заревели и дети. Уже начали вокруг собираться зеваки, и многие, не разобрав, что к чему, поглядывали на Илью с осуждением.       — Ну, гляди, как знаешь, — хмуро ответил Илья, отпуская уже начавшую пухнуть руку.       Освободившись, рухнул мужик на колени и, подползши к своей семье, со слезами обнял их, горестно причитая:       — Ох, пропали мы, ребятушки! Ох, совсем-совсем пропали!       Обхватив друг дружку руками, точно слившись в один клубок, все они горько плакали.       Понял Илья, что теперь уж тут лишний, и, кивнув Соловью, угрюмо направился дальше вдоль берега.       Ходя меж погорельцев, заметил он занятного старика с курчавыми седыми волосами и наполовину обгорелой бородой. Человек этот, опершись на длинную палку, горячась и посмехаясь, рассказывал что-то окружившим его людям, а те внимали ему с интересом, то и дело всплескивая руками или недовольно цокая языком.       — Пойдём, что ли, и мы послушаем, — обратился к Соловью Илья. — Сдаётся мне, старичок этот баламутит честной народ, что теперь делать опасно.       — Истинно говорю вам, вся эта беда от бояр пошла, а пуще всего от пса поганого Сороки, — выпрямился старик, потрясая своей палкой. — От верного человека узнал я, что прошлой ночью обратился Сорока в красного петуха, на хвосте у которого было два огненных пера! Всю-то ночь летал он по дворам да поджигал, летал да поджигал. Так вот кругом пожар-то и разгорелся!       Взмахнул он своей палкой, да ещё и по-молодецки присвистнул для острастки. Собравшиеся вокруг недовольно загудели, качая головами. Бабы заохали, прикрывши ладонями рты, мужики забранились, горячась и ударяя кулаками себя по груди.       — Неверно это! — выкрикнула какая-то бойкая баба. — Мать его, Эрдэнэ — княжна была половецкая, это уж после она Милавой-то стала, как прошлый боярин на ней женился. Все они в той степи колдуны да ведьмы проклятые. Она сына-то пожары насылать научила. Говорили про Милаву, что велела она копать могилы, вынимать у покойников сердца, да окунать их в воду. Той-то водой кропила она в Ростовце дома, которые потом дотла выгорали! А обращались они оба не в петуха, а в сороку! Потому Ладимирка кличку свою и получил — Сорока, а то б люди прозвали его Красный петух!       — Ты не ври-ка, Некраска, о том, чего не знаешь! — воскликнула другая баба постарше. — Сорокой боярин наш стал ещё в детстве. Нянька заметила, что любит он всё яркое да блестящее, вот потому и Сорока! А что до покойной боярыни Милавы Самоборовны, то родом она из Галицких земель, а половчанкой была Румяна — первая жена Миленега Пересветовича!       И опять загудели, заволновались люди. Привлечённые шумом, многие поднялись со своих мест и, прихватив детей, направились к месту спора.       — Эй-эй, чего растрещались, сварливые тётки?! — вышел вперёд чёрный от копоти мужичок в не по росту длинном зипуне. — В нашем пожарище, чай, не покойные боярыни виноваты! Отколдовали уж своё, ведьмы бесстыжие. Да и верно ли во всём Сороку-то винить?! Сорока, он что — жаден сверх меры, жить широко привык, а нонча чего с нас возьмёшь?! Шиш один с маком! Кому, вон, и срам прикрыть нечем, уж какие тут боярской казне подношения?! Стало быть, нету ему резона свой же город жечь. А вот братец его попалить нас всех ещё как мог! Не получил, мол, от отца покойного вотчину — так и гори оно огнём! Верно вам говорю, Путислав — только он и виновник! А всё потому, что Сорока брата всё в отроках держит, и никогда ничем с ним не делился!       Зашумела толпа, теперь уж возмущённо кричали многие, и в гуле окружавших Илью голосов почудились ему снова вопли и злобная радость беснующихся в омуте чертей.       — Да все они псы на одну колодку! — широкоплечий белозубый детина в щегольском, пусть и местами обгорелом кафтане, выйдя из толпы, выкрикнул громче других. — Айда теперь на горку бить бояр! А ну, кто ещё со мной?!       — Бить их! Бить! — поддержали его сразу множество голосов. — Амбары их от нашего же добра ломятся! Пущай обратно раздают, коль пришла беда! На горку! На горку, братцы!       Хоть не было у погорельцев ни мечей, ни копий, многие мужики, от юнцов до старцев, похватали с земли палки, кто-то сумел вооружиться топором или тяжёлым ухватом, иные же, не найдя ничего подходящего, попросту грозно потрясали над головой кулаками.       — Коли не отопрут ворота добром, — кричал всё тот же детина, — пожжём теперь ихние терема с проклятыми боярами вместе!       — Пожечь их! — громко кричали в толпе. — На кол Сороку, на кол Путислава!       — Боярынь обрить наголо да отдать на поруганье!       — Детей их бросить в Рось, утопить в мешках, как паршивых щенков!       Всё громче и злее кричали вокруг люди. Желающих идти на горку становилось всё больше, и понимал Илья, что после смерти воеводы и многих его ратников, всю ночь тушивших пожары, защитить бояр от разгневанных горожан было некому.       — Чего делать-то станем, Илья Иванович? — тихо спросил его Соловей. — Сам их разгонишь, или мне чуток присвистнуть? Коли убьют они княжеского посадника, тот сюда дружину пришлёт — тогда уж ни старых, ни малых в живых не останется.       — Я те присвистну, — хмуро отозвался Илья. — Теперь разгоню, а в другой раз кто за Сороку вступится? Тут похитрее бы надо, даром что нет с нами Добрыни Никитича, уж он бы точно знал, как с ними говорить-то.       Едва тронулась с места возглавляемая белозубым толпа, встал Илья перед нею во весь свой могучий рост, преграждая путь.       — Здравы будьте, люди добрые, — сказал он спокойным голосом. — Прежде чем пойдёте вы жечь бояр, дозвольте мне, Илье Муромцу, слово молвить?       Зашептались люди, и в опасливом этом ропоте усмотрел Илья знак, что он на верном пути. Как бы то ни было, в народе первого на Руси богатыря уважали многие, и к мнению его прислушивались.       — Пущай говорит Илья Иванович! — послышались голоса.       — Да, братцы, дадим Муромцу слово!       Илья ненароком обернулся на Соловья. Тот молча стоял в стороне, скрестив руки на груди.       «А ведь мысль-то про князя была верная, — точно само собою мелькнуло в голове. — За убийство Сороки и двойной виры мало будет».       Раньше считал Илья, что беглому половцу не было никакого дела до простых русских людей. Думалось, что заботила Соловья одна лишь месть, и чужое горе и понапрасну загубленные жизни совсем его не заботили. Теперь же, осознав, что это не так, Илья удивился и порадовался тому, что пленнику его не чуждо было такое редкое промеж татар качество, как сострадание.       — Коли за дело убить боярина, оно, конечно, можно, — уверенно и громко начал Илья, — только как доказать, что именно Сорока или брат его виновники вашего бедствия? Думаете, киевский князь поверит в колдовство и злонамерение своего любимца? Как бы не так! А вот в бунт черни, приведший к повсеместному пожару, поверить ему будет куда проще. Потому и выходит, что как только посадите вы на кол Ладимира Милонеговича с братом его, так каждый тут окажется обречённым на скорую и неминуемую погибель. За смерть Сороки киевский князь жестоко всем вам отомстит: мужиков дружиной перебьёт, стариков и детей кинет в Рось, а баб да девок продаст половцами или отправит дружине своей на забаву. И всё это чтобы другим городам неповадно было идти против его посадников. Нечто вы, люди добрые, хотите себе такой участи?       Горожане молчали, обдумывая его слова. Однако, вглядываясь в чумазые лица, у многих в глазах видел Илья вместо тревоги лишь затравленное отчаяние и злость. Потерявшие всё за одну ночь люди хотели найти виноватого или хотя бы того, кому повезло более других, чтобы наказать его, разорвав на куски — выплеснуть сжигавший душу гнев и всё своё огромное горе.       — А нам так и сяк помирать, батюшка богатырь, — снова вышел вперёд возглавивший толпу детина. — Вот я — Радко, Османов сын — потерял в огне мать, жену и троих ребят! Ещё вчера был я семейным человеком, почитай, лучшим в городе скорняком, кожу дубил, воротники да шубы шил, а сегодня что я такое?! Бездомный сирота, горький вдовец без гроша за душой! Ни кола, ни двора у меня, как и у каждого тут. По всему, видать, помрём все с голодухи! А зима придёт — многие ли переживут морозы?! Так что выбор у нас теперь такой — долгая смерть в мучениях или быстрая в бою. Убьём бояр, и всему конец! Уж пущай так — ни нам, ни им жизни не будет!       На его призыв многие откликнулись одобрением. Потрясая палками, вилами да топорами, уже готовы были отчаявшиеся погорельцы идти на штурм боярских теремов, и лишь стоявший перед ними Илья всё ещё оставался для них преградой.       Он вновь поймал взгляд Соловья. Заметив укор и непонимание на его лице, Илья смутился и поспешно отвёл глаза. Сытая и безбедная жизнь всех этих людей была у него всё равно, что в кармане, но расставаться со своим богатством Илья не спешил по совсем не понятной Соловью причине.       «Вот отдам сейчас злат-ларец, — напряжённо думал Илья, — а с тобой-то, дурным, что потом будет? Глядеть мне, что ли, как княжеские заплечники живьём дерут с тебя кожу, али самому отчаяться, да раз и навсегда свернуть твою тощую шею?!»       Представил Илья, как во чистом поле угрюмо копает одинокую могилу. Точно наяву увидел он будто спящего, но уже мёртвого Соловья, неподвижно лежавшего среди блеклых цветов да высокой травы, и от этой картины сердце Ильи больно заныло, неистово противясь столь печальной для обоих развязке. Вот прошмыгнула по холодной бледной щеке юркая маленькая ящерка, вот сел на как всегда растрепавшиеся длинные чёрные пряди прилетевший откуда-то жук, но всё также неподвижен оставался Соловей, безжизненный и холодный, точно камень. Перед тем, как засыпать его землёй, в последний раз взглянул Илья на сильно побледневшее, но всё ещё нестерпимо красивое лицо, и глаза его впервые за долгие годы заволокло слезами.       «Уж видно, ничего тут не поделаешь, — Илья принуждённо моргнул, отогнав наваждение. — Знать, такая невесёлая выпала мне судьба».       — Радко Османович, хочу я спросить у тебя кое о чём, — произнёс Илья сиплым, точно не своим голосом. — Кому из ваших людей доверяешь ты более всего?       — Более всего? — задумался тот, озадаченно потирая рёбра. — Окромя отца, доверился бы я разве что купеческому голове Сому Рознеговичу. Уж он честен со всяким человеком, в делах удачлив, да и умом не обижен. Потому, ему бы я поверил.       Илья окинул тяжёлым взглядом собравшихся: почти все ростовецкие мужики стояли теперь в толпе, а старухи, бабы и ребятишки, сидя на холодной земле, жались друг к дружке с насмерть перепуганными лицами.       — Кто ещё такого мнения об этом человеке? — спросил у людей Илья.       — Радко дело говорит, — выкрикнул кто-то. — Если кому тут и верить, так только свояку покойного воеводы — Сому Рознеговичу.       Кругом Ильи одобрительно загудели. Видно было, что купец этот горожанам нравился, и имел славу доброго человека.       — Пошлите за ним сейчас, — сказал Илья. — Я помогу вам отстроить Ростовец заново, а вы дайте слово, что уж наперёд не станете трогать ни своего боярина, ни его брата.       На том и порешили. Отдал Илья злат-ларец подоспевшему с пожарищ Сому Рознеговичу, наказав поделить богатство между всеми в равных частях. А как закончили люди в благодарных слезах отбивать ему земные поклоны, кликнул Илья Соловья, и вместе покинули они город, так и не найдя ни стола, ни ночлега.

***

      На ночлег решил Илья расположиться прямо у дороги, как частенько делал раньше, во время ратных походов с княжеской дружиной. Проситься в гости к здешним боярам он не захотел. Самого Сороку знал Илья мало, потому и говорить с княжеским любимцем им было особо не о чем. Тем, что спас он боярские семьи от расправы, Илья не кичился. Не для Сороки ведь старался, а лишь из беспокойства за обездоленный люд. Потому благодарности Илья ни от кого не ждал, и уж тем более не желал быть в долгу перед Сорокой.       Как покинули они город, первым делом разжёг Илья костёр для тепла, после расстелил на земле пыльную конскую попону, да кинул под голову полупустой вещевой мешок.       — Ну, чего ждёшь-то? — окликнул он Соловья, присевшего на корточки у огня. — Давай укладываться, время позднее.       Про то, что половцы могли спать даже верхом на конях, Илья был наслышан. Столько лет проведя в лесу, видно, не раз доводилось Соловью отдыхать, лёжа на земле, однако устраиваться на ночлег тот отчего-то не спешил.       — Можно мне с тобой, Илья Иванович? — точно заискивающе попросил он, не двигаясь с места.       — Чего со мной-то, лечь, что ли? — опешил Илья. — Вроде тут места много. Коли дымно, так я тебе своё уступлю, с какой стороны спать мне нет никакой разницы.       — Я замёрзнуть боюсь, — улыбнулся Соловей, — вдвоём-то, чай, теплее.       — А костёр на что? — стоял на своём Илья. — Я его для тепла и разжёг. Сказано, иди уже спать и не дури, а то потом тебя не добудишься.       Вспомнил Илья про их ночь в летнике, про постыдный свой сон и про то, как проснувшись ни свет, ни заря, с незнакомым до того волнением глядел на Соловья, безмятежно дремавшего на его плече. Ведь и теперь нет-нет, да и тянуло Илью дотронуться до его щеки, провести ладонью по волосам, или вновь вдохнуть знакомый уже, пьянящий и неодолимо влекущий к себе запах костра и степной травы.       — Так огонь к утру догорит, — подойдя, низко склонился над ним Соловей, — чего мне тогда делать?       — Вот утром и приходи, — буркнул Илья сердито.       — А чего мне утра ждать, когда теперь можно? — спросил Соловей, без зазрения совести укладываясь рядом.       От такого неслыханного упорства ещё больше захотелось Илье вытолкать его взашей, да уж было ясно — спорить с упрямцем, что носить воду решетом.       — Ты на что сокровища-то хотел потратить, Илья Иванович? — неожиданно спросил Соловей, как и прежде устраиваясь на его плече.       — Сказал ведь уже, на что, — ответил Илья, невольно напрягшись. — Забыл, что ли, Соловей Тугорканович?       От их близости по спине и шее Ильи волной пробежали мурашки, а сердце, как всегда рядом с Соловьём, сладко ёкнуло и забилось быстрей.       — Не забыл, — отозвался он, приподняв руку Ильи и задумчиво разглядывая крепкую широкую ладонь, — просто тогда ты соврал, а теперь, может, не станешь.       — А хоть бы и соврал, — Илья нехотя отвёл руку, — только не твоего ума это дело.       До того никому не позволял он трогать себя без строгой необходимости, но с бесстыжим мальчишкой всё было иначе. Уж не в первый раз прикасался к нему Соловей, то мимоходом, то играючи, но его касания отчего-то вовсе не сердили Илью.       — Выходит, правда, это, — тихо сказал Соловей, и низкий голос его точно сделался серьёзнее. — Неужто и впрямь всё то добро ты у киевского князя на меня хотел выменять? А я-то, дурак, сперва думал, что мой Илья Иванович теперь на какой-нибудь знатной боярышне жениться собрался.       — Уж я бы выменял, — тяжело вздохнул Илья, — да только ни черта у меня не вышло.       И рассмеяться бы ему, услыхав про новую женитьбу, да уж было Илье совсем не до смеха.       — А что дурень ты, так я и без того знаю, — хмыкнул он невесело, — а коли ещё раз своим меня назовёшь, щёлкну по лбу так, что на всю жизнь вмятина останется.       Они замолчали, каждый думая о своём. Как бы хорошо и покойно на самом деле ни чувствовал себя Илья рядом с Соловьём, на душе его теперь выли волки. Оставаться и далее вместе им было нельзя. Как первый на Руси богатырь, не имел Илья Муромец права на дружбу с разбойником, да ещё и поганым половцем, а уж про остальное и говорить нечего — уж он бы и сам себя не простил, сгорел бы, верно, со стыда перед отцом с матерью, Хавроньей, да и всеми добрыми людьми.       — Стало быть, сам не убьёшь? — после долгого молчания спросил Соловей. — Отдашь заплечникам?       Илья не знал, что на это ответить. В душе его всё перемешалось, словно в большом бурлящем котле: долг перед Киевом, доверие и уважение людей, собственные неясные, но уже пугающе сильные чувства к этому упрямцу, яркая, мелькнувшая в воображении картина его смерти, и своё собственное будущее, не сулившее ничего хорошего тому, кто посмел ослушаться княжеского приказа.       «Берегись его, Илья Иванович, и всегда будь настороже, — раздался в голове взволнованный голос Хавроньи. — Сердце моё беду чует, не к добру была ваша встреча, и ничем хорошим твой интерес к проклятому татарину не закончится».       «Права была Хаврошечка, — с горечью подумалось ему. — Она уже тогда поняла то, в чём сам я до сих пор не разобрался».       — Скажи мне по чести, Соловей Тугорканович, — глядя в звёздное небо, тихо спросил Илья, — ежели отпущу тебя теперь на все четыре стороны, станешь ли ты мстить Киеву и дальше?       — Стану, — без колебания ответил тот. — Князь Владимир — мой кровный враг, пока не расплатится жизнью за жизнь, души матери и братьев не вернутся к предкам.       — Знал же, что ты так ответишь, — по привычке горячась, сказал Илья. — Только ведь и я слово дал семь лет служить и умереть за Владимира, если доведётся — кто же знал, что он душегубом окажется?! Лёжа-то на печи о таком не проведаешь!       — А раз знал, так чего спрашивал? — теперь и в голосе Соловья послышалось раздражение. — Думал, ради тебя, сильного да удалого, забуду я про свою убитую семью? Не много ли берёшь-то на себя, Илья Иванович?       — Я-то при чём?! — Илья сердито вскинул голову.       Лицо его вспыхнуло то ли от гнева, то ли от запрятанного глубоко внутри жгучего стыда за то, что чувствовал Илья к Соловью, и чему не мог или попросту боялся дать название.       — При том, — Соловей поднялся и, зло поджав губы, направился в сторону леса. — Тут, верно, и дурак бы всё понял, да только ты у нас, Илья Иванович, видно, совсем уж недогадливый!       Глядя на то, как он уходит, почувствовал Илья, будто внутри что-то оборвалось. Решение отпустить Соловья далось ему на удивление просто. Ярость князя Илью не страшила, как не пугала и тюрьма за нарушение клятвы и самоволие. Два года верой и правдой служил Илья Владимиру, а теперь предавал, отпуская на свободу его самого злейшего и самого сильного врага.       — Коли такой упрямый, — с напускным гневом крикнул Илья ему вдогонку, — лучше назад не возвращайся! Даже глядеть не хочу на тебя, бесстыжего, а уж слушать чушь твою срамную и подавно! А ежели в Киев сунешься — вот тогда пеняй на себя! Оторву пустую башку, и уж тогда с местью за мать точно будет покончено!       Ответа Илья так и не дождался. Оставшись один, он поворочался, потом перевернулся на бок и закрыл глаза, положив под голову руку. Он ощутил странную пустоту, которой раньше словно не придавал значения.       Одиночество — это слово почти ничего для него не значило. Нехожалый калека с малых лет, Илья привык к тому, что был сам себе другом и компанией, а когда подрос и окреп, в жизни его мало что переменилось. И хоть дружбы с Ильёй искали многие, зачем она нужна, Илья по-настоящему не понимал. Чужое присутствие быстро утомляло, разговоры наскучивали, а обычные промеж приятелей шутки скоро начинали казаться грубым насмехательством.       Однако назойливый и беззастенчивый Соловей если и раздражал Илью, то уж точно не так, как все другие. С Соловьём было интересно, а иногда и весело, вот почему, потеряв его навсегда, чувствовал Илья тоску и неодолимую тяжесть на сердце.       «Ушёл и правильно сделал, — перед тем, как заснуть, с досадой подумал Илья. — Завтра, как проснусь, и сам забуду про него вовсе».       Беспокойно ворочаясь с боку на бок, уж перед самым рассветом сумел Илья провалиться в тревожный, полный странных видений сон. Были в том сне летучие мыши, заполонившие белокаменный княжеский терем, и Илья зачем-то гонял их расписным бабским коромыслом. Снились ему и русалки, покачивающиеся на ветвях в густом незнакомом лесу. Был в том сне и Соловей, убегающий от Ильи по залитому солнцем ржаному полю. Как ни пытался Илья догнать его, ухватив за протянутую руку — ничего не выходило. Лёгкий и по-кошачьи гибкий, он всякий раз ускользал от Ильи, и сердце его сжималось от горечи и обиды.       Перед самым пробуждением почудилось Илье, словно кто-то, присев рядом, невесомо и ласково скользнул ладонью по его волосам. Находясь в полусне, Илья замер, не размыкая век, будто боялся спугнуть наваждение, и раскрыл глаза лишь тогда, когда ощутил лёгкий быстрый поцелуй на своей щеке.       Растерянный и сонный, сел Илья, безотчётно прикрыв лицо рукой. Однако сколько бы ни вертел он головой по сторонам, в зыбкой утренней дымке так никого и не разглядел.