Киев
26 сентября 2023 г., 21:00
Дорога до Киева отняла у Ильи ещё два дня. Поскольку остался он один, объезжать сторожевые заставы или вотчины киевских бояр нужды больше не было. Где бы ни появился прославленный богатырь, принимали его с почётом, досыта кормили и поили, особо не докучая с расспросами. Дружинникам и боярам говорил Илья, что едет в Киев на княжеский пир по случаю разгрома Переславля. Про тот пир знали многие - почти всю седмицу на радостях гулял князь Владимир со своими ратниками, ведь воеводой в походе на Переславль был никто иной, как Василий — единственный сын его от любимой жены княгини Апраксевны.
Про то, что Илью Муромца на тот пир даже не позвали, люди, конечно же, и не догадывались - оттого, наверное, всё сильнее росла в душе его обида на неблагодарного и чванливого Владимира. К концу второго дня уже и сам Илья думал, что предал князя исключительно из мести, и чувства к Соловью, вспыхнувшие так некстати, никак не повлияли на его решение. Кроме того, в дороге Илья довольно много и охотно пил, совсем не заботясь о том, как выглядит со стороны. Перечить ему не смели, а потому на этот раз хмельная гульба обошлась без ссор и кровопролития.
Уже у громадных Михайловых ворот, окружённых глубоким яром, осознал Илья, что, шляясь по корчмам, просадил почти все свои деньги. Ранее, когда опускали перед ним киевские стражники широкий откидной мост, Илья щедро платил им за расторопность, теперь же кошель его был пуст, что только усиливало досаду и злость.
«Ну и сквалыга, ну и скареда же этот Илюшка, — проезжая по мосту, прикинул он мысли совсем ещё молодых стражников. — У богатырей-то, небось, денег куры не клюют, а этот мордоворот пожалел нам и медяка паршивого».
— Вот вам, ребятушки, — небрежно вынул он из мешка княжеский подарок — богатые, расшитые золотом зарукавья, и не глядя швырнул кому-то из стражи. — Держите за службу, да поминайте добром богатыря Илью Муромца.
Получив столь щедрое подношение, те обомлели и наперебой стали кланяться, а после из благодарности бежали перед Ильёй, расчищая путь в толпе аж до самой Владимирской горки.
Остановил Илья Бурушку и, задрав голову, стал разглядывать высокие боярские терема, украшенные искусными резными карнизами да щегольскими фигурками позолоченных петушков на тесовых расписных воротах.
«Ишь ты, — зло хмыкнул Илья, чуя скорое похмелье, — затейливое убранство. Ничего, коли с другими-то поделятся, чай, сильно не обеднеют».
Вынул он свой лук, натянул тетиву и калёными стрелами принялся лихо сшибать золотых петушков с боярских ворот. Испугались кругом его люди, заохали, кто-то уже бросился бежать, опасаясь, как бы не начал пьяный богатырь палить в кого попало. Однако всеобщее волнение Илью ничуть не смутило.
— Эй, мужики, — весело крикнул он в толпу, — кому пить да гулять охота, хватайте сбитых мной петушков да тащите в ближайшую корчемницу, Илья Иванович нынче всех угощает!
Как известно, куда конь с копытом, туда и рак с клешнёй. На призыв Ильи тут же ринулись нищие бродяги да городская беднота собирать разбросанные то тут, то там фигурки, суетливо отталкивая и браня друг друга. И хоть в основном потешался над ними честной народ, находились и те, кто захотел пировать с Ильёй, вовсе не будучи оборванцем, поступая так из одного лишь весёлого озорства. Отчаянные молодые парни и густо нарумяненные распутевые девки тоже засуетились, шаря руками по земле, громко смеясь и ребячась.
Забавно было Илье от такой картины, и, наблюдая за созданной им же суетой, словно забыл он о бегстве Соловья и о том, что никогда уж более они не свидятся.
***
К вечеру того же дня корчма близь Владимирской горки, в которой пил да гулял Илья, была битком набита самыми разными людьми. Грубые крестьянские сермяги запросто соседствовали тут с дорогими, расшитыми серебром ферязями, а нищие лохмотья с шёлковыми да парчовыми кафтанами. Язвы, колтуны, собольи шапки, рубцы, золотые ожерелья и годами не чёсаные бороды — такой разношёрстный люд окружал Илью со всех сторон, и каждого он щедро поил брагой, мёдом и хлебным вином, да кормил тем, что без устали подносил на столы хозяин. — Здрав буди, батюшка Илья Иванович, на многие лета! — то и дело пьяно выкрикивал кто-то, подымаясь с лавки. — Ты люду киевскому самого князя дороже, да и куда как милее всех его старших и младших дружинников, княжон да их княжичей! — Пьём за Илью Муромца — первого богатыря родимой земли! — драл горло другой. — Кабы не он, уж и не было бы вовсе ни Киева, ни самой Руси, ни нас, тортыг окаянных! Поскольку был Илья сильно пьян, на возгласы эти внимания он не особенно обращал. Средь хмельных плясок, срамных песен да всеобщего веселья, думал он совсем о другом. Горечь разлуки опять тяжёлым камнем легла на его сердце, и оттого, сколько бы ни пил сладкого мёда и кислой браги Илья, не мог он радоваться вместе с остальными, а лишь мрачнел час от часу всё сильнее. «Одни только чужаки кругом, — тяжело думал Илья, обхватив руками хмельную голову. — Народу-то прорва, а мне и слова сказать не с кем. Так и буду, видать, невидимкой мыкаться промеж других до самой своей смерти». Уж решил он встать да, кликнув Соловья, пойти прочь из постылой корчмы, но вспомнив, что нет того более рядом, испытал жгучую, неведанную доселе боль, ожесточившись душой пуще прежнего. Захотелось Илье потешиться — вместе с толпой пойти тотчас на улицу да разнести к чертям пару-другую богатых домов или лавок. Уважаемый всеми богатырь и защитник простых людей, Илья совсем не умел пить, и потому, презрев приличья и достоинство, не походил теперь сам на себя. — Илья Иванович, — видно, в который уж раз осторожно позвал его хозяин, — слышь, Илья Иванович. Боярин к тебе, говорит, от самого князя. Велишь, что ли, впустить? — Пущай проваливает, ежели от князя, — пьяно набычился Илья, сжав кулаки. — Людишек Владимира я нынче не жалую. Хотя, коли наденет боярин бабский сарафан, да, размалевав рожу, станет плясать людям на потеху, может, я его и послушаю, а потом, так уж и быть, живым отпущу восвояси. Побледнел хозяин от столь дерзкого условия, но спорить с Ильёй не решился. Однако, несмотря на злую насмешку и угрозу, в корчму вскоре вошёл богато одетый человек, в котором Илья с удивлением узнал своего названого брата — богатыря Добрыню Никитича. — Ты уж не сердись, Илья Иванович, — сказал он, без приглашения присаживаясь на скамью напротив, — женская личина да кокошник были бы мне, бородатому, не к лицу. Да и плясать я не шибко горазд, только ноги бы зря гостям твоим оттоптал. Тряхнув золотыми кудрями, он приветливо улыбнулся. Как ни странно, но появление Добрыни Никитича сразу же успокоило Илью. В обращении с ним, как, впрочем, и с другими, Добрыня был мягок и сдержан, никогда не выказывал строптивости или гнева, а речи его Илья часто находил мудрыми. — Ну, здравствуй, Добрыня Никитич, — глядя в его лучистые голубые глаза, беззлобно хмыкнул Илья. — Хитёр князь-то киевский, знал, кого за мною прислать. — Так ты ведь всё одно не пойдёшь со мной, Илюшенька, — снова улыбнулся тот, — думал, хоть так тебя повидаю. — Отчего ж не пойти, коли добром попросят? — теперь уж Илья стал упрямиться. — Может, посулит мне князь щедрую награду, лучшее место за своим столом, или, вон, хоть алый кафтан, как у тебя. — Может, посулит и большее, — хитро подмигнул Добрыня Никитич, — только ведь всё одно не пойдёшь. Не знаю я тебя, что ли? Говорил он всё это просто и чуть насмешливо, оттого не мог Илья на него даже как следует рассердиться. — А коли знаешь, так понял бы, что бегать от княжьего гнева, да как мышь по углам хорониться — это вовсе не про Илью Муромца, — он встал из-за стола, опираясь на меч. — Награждать Владимиру меня нынче не за что. Ну, уж коли уважил да прислал за мной самого Добрыню Никитича — боярина, за лапотным-то мужиком — так изволь, пойду я с тобой на тот званый пир, куда меня и вовсе не звали. Оставив народ пить да гулять дальше, пошатываясь, вышел Илья из корчмы в сопровождении Добрыни Никитича. Княжеский терем стоял недалеко, ночь была тиха и светла, потому решено было ехать не торопясь. Да и другой повод не спешить тоже имелся — видно, хотел Добрыня, чтобы предстал Илья пред очами Красна Солнышка хоть чуток протрезвевшим. — Помнишь ли ты, Илья Иванович, что у нас с тобой с самого начала был уговор, чтобы в случае чего меньшему брату слушаться большего, а большему — меньшего? — неожиданно серьёзно спросил его Добрыня Никитич. — Как не помнить? — слегка помрачнев, ответил Илья. — Неужто хочешь ты о чём-то меня упредить? — Скорее уж предостеречь от какой-нибудь необдуманной ошибки, — тяжело вздохнул тот. — Ты, конечно, волен поступать, как знаешь, да только князь уж и так прилюдно зовёт тебя для мировой, и лишний раз гневить его я бы не стал. Ты, Илья, человек прямой и бесхитростный, а вот Владимир не таков. Помни про это, когда станешь с ним говорить. Как ни был Илья пьян, всё же смысл слов Добрыни до него дошёл. Хоть и плохо знал он Владимира, но предостережению Добрыни поверил. Тут же всплыла в памяти история про мать Соловья, несчастную Любаву, которую обманом выдал князь за свою племянницу. А вот про гордыню и кичливость Владимира Илье давно стало известно. Если когда-то и казалось, что ратными подвигами да славой заслужит Илья княжеское уважение, то вскоре пришлось признать, как сильно было это заблуждение. Принимать на важных пирах простого крестьянского мужика — пусть и богатыря — казалось Владимиру чем-то недостойным высокого положения киевского князя. Добрыня вот дело другое — сын воеводы, родовитый боярин, а образован и умён так, что знал аж дюжину языков. С таким и поговорить есть, о чём, и за один стол сесть не стыдно. Другой приближенный к князю богатырь — Михайло Потыков — хоть и происходил из посадских людей, украл, а после силой взял за себя знатную половчанку, через что обрёл уважение и богатство. Ещё один киевский витязь — Соловей Будимирович — был потомственный купец и бывший поверенный новгородского князя, и только один Илья Муромец во всей богатырской свите Владимира оказался человеком без роду и племени. — Благодарствую за совет, Добрыня Никитич, — только и ответил, ещё более осерчав на князя, Илья. — Как вести себя с Владимиром, я уж сам решу, чай, не вчера родился. Да только и ты мне при случае рот не затыкай, знаешь же, не люблю я этого. Илья огляделся, словно видел и пустынную улицу, и сам Киев-град в последний раз. От близости наказания тяжко ему не было, досадовала лишь судьба по-своему дорогой ему Хавроньи да горе родителей, что на закате жизни останутся без сыновьей поддержки. — Позволь ещё вопрос, Илья Иванович? — вырвал его из раздумий спокойный и вместе с тем участливый голос Добрыни Никитича. — Не робей, Добрынюшка, спрашивай, — невесело усмехнулся Илья, — брат ведь ты мне, чего нам друг перед дружкой чиниться. Добрыня помолчал, словно подбирая нужные слова, и наконец спросил, глядя в глаза Илье так, словно силился заглянуть в саму его душу: — Нет с тобой пленного разбойника. Ты отпустил его из-за обиды на князя, или на то была другая причина? Не сразу смекнув, куда он клонит, Илья хоть и смутился, виду не подал и, горячась, высоко вскинул голову и сказал: — Положим, спас он честь мою, а может, и жизнь заодно. Что ж мне теперь, тащить мальчишку к Владимиру на верную да мучительную смерть?! Дудки, не бывать этому! Князь сам виноват, что нажил кровника — нечего было хана за нос водить, да на смерть посылать ни в чём не повинную девицу. Выслушав его, Добрыня задумчиво нахмурил лоб. В тонком, пытливом уме этого человека Илья не сомневался, потому не был уверен, что тот полностью примет на веру его слова. — Значит, сговора между вами не было? — спросил Добрыня теперь уж безо всякой осторожности. — Про какой такой сговор ты говоришь? — непонимающе уставился на него Илья. «О чём, да и для чего нам было сговариваться? Разве что вместе идти против Киева?! — мысли Ильи носились, как стая растревоженных птиц. — Неужто ты, Добрыня Никитич, и впрямь считаешь меня — первого на Руси богатыря, способным на столь подлое предательство?!» — Похоже, ты так ничего и не понял, Илья Иванович, — с тревогой, а скорее с сочувствием посмотрел на него Добрыня. — Соловей тот — смертельное оружие ужасающей, невиданной доселе мощи. Тот, кто им владеет, и сам непобедим. Он вздохнул и, отведя взгляд, тихо добавил: — Сказать по чести, казнь разбойника была бы для него предпочтительнее горькой жизни в застенках и пляски под чужую дудку. Если ты и впрямь отпустил Соловья безо всякого умысла, его снова будут искать, и потребуют доставить в Киев живьём. «Так вот оно что! — ошарашенно теребил бороду Илья. — Княжеский суд, значится, ну, конечно! Вот же я дурачина сермяжная, поверил князю да облапошился». Тут же подумалось, что ни о мести, ни о личной к себе ненависти Соловья князь киевский ничего не знает. Про отданную хану нищенку Владимир, поди, давно позабыл, а вот про диковинного разбойника, способного одним лишь свистом уложить насмерть целое войско, рассуждал, видно, куда как охотнее. Большое войско — большие траты, а пленника что, стереги да корми. С ним, чай, считаться не нужно: пытками да побоями, глядишь, своего и добьёшься. А начнёт артачиться да самовольничать — тут тебе и суд при всём честном народе, и голова на пике у городских ворот. — А хитро придумано, — зло усмехнулся Илья. — Ты, что ли, подсказал, Добрыня Никитич? — Недооцениваешь ты нашего князя, Илья, — он покачал головой. — Коли есть Владимиру в чём-то выгода, подсказки мои ему не требуются. — А я-то, дурак, выкуп ему предложить хотел, — Илья хохотнул, хлопнув себя по ляжке. — Вот людей-то бы насмешил! — Говорил уж я тебе, Илья, — участливо покачал головой Добрыня, — слишком ты прям да прост. Обхитрить тебя легче, чем ребёнка. Потому на пиру теперь скажешь, что разбойника Соловья ты в глаза не видел. Дескать, на полпути к Брынским лесам дошёл до тебя слух, что князь пирует с дружиной и другими богатырями, а тебя одного не пригласил, потому и вернулся ты в Киев безобразничать да баламутить против него народ. Но поскольку всё же уважил тебя князь, меня вот прислал в ножки кланяться, решил ты обиду простить, и после добыть ему Соловья, как и было обещано. А про всё остальное, брат мой старший, лучше пока помалкивай. Авось, к утру гнев княжеский и развеется, а ты честь по чести в Чернигов вернёшься. Призадумался Илья. Говорить Добрыне о том, что ни за что не выдаст теперь Соловья князю, он не хотел. Однако, кто мог поручиться, что упрямец не явится в Киев сам, по доброй воле? Хоть и был на то княжеский указ — пускать в город половцев и других иноземцев только с охранной грамотой, а всё же ловкий да изворотливый Соловей мог попытаться как-то обойти запрет, объегорив стражников. Тут же вспомнился Илье «старик-гусляр», что без труда попал в терем Заряны Изяславовны. Однако, как ни хитёр был Соловей, князя неусыпно охраняла дружина, и добраться до него было ой как непросто. — Что ж, будь по-твоему, Добрынюшка, — поклонился ему Илья. — Вижу, верный ты друг, коли так обо мне печёшься. Улыбнулся Добрыня Никитич и, взмахнув рукой, велел княжеским стражникам отпереть перед ними толстые дубовые ворота.***
Уж который по счёту день пировал князь Владимир со своей дружиной, помнили разве что утомившиеся повара его да взмыленные от беготни слуги. В большой, отведённой под приёмы палате, между расписанными разноцветными красками столбами, в четыре ряда стояли крепкие дубовые столы. За столами на длинных, покрытых дорогой парчою скамьях сидело без малого человек триста старших княжеских дружинников и несколько богатырей. Сам князь, его ближайшие сподвижники и княжич Василий сидели за столом поменьше, чуть поодаль от всех. Место княгини Апраксевны пустовало — видно, не выдержав многодневной мужней попойки, удалилась она в свои покои. Никаких других женщин среди пирующих Илья не увидел, однако меж столов с ковшами да бочонками сновало туда-сюда множество юных чашников из числа младшей дружины. Их-то и пытались особенно пьяные и раздурачившиеся гости то приобнять, то ущипнуть за зад под дружный хохот товарищей. Музыканты — гусляры, дудари, ложкари да сопельщики, находились в углу, лихо наяривая плясовые, и все как один тоже были пьяны. Ели и пили гости на серебряной посуде. Поскольку мёд и вино уж не первый день текли рекой, многие пирующие спали, кто на лавках, кто под ними. Сам же князь Владимир хоть и был явно навеселе, гордо и прямо восседал на искусно сделанном, покрытом шкурой стольце, ножки которого напоминали толстые медвежьи лапы. — Ну, здравствуй, дорогой мой гость, Илья Иванович! — едва завидев Илью, поднялся Владимир со своего места. — Насилу дождался я тебя на своём пиру! Проходи, проходи, Илья, да садись за мой стол, вот и чарочка тебе поспела, а ну давай выпьем-ка мы с тобой мировую! Мальчишка-чашник, стоявший за его спиной, проворно подскочил и с низким поклоном подал Илье золочёную чарку, до краев наполненную мёдом. Сам же князь поднял кубок и громко крикнул весёлым хмельным голосом: — Войско, все пьём за Илью Муромца — первого среди верных мне людей! — он подождал, пока все, кто мог подняться, встанут на ноги, и продолжил после того, как кубки их оказались полны. — Бьём челом избавителю Киева от проклятого разбойника Соловья! Осушив кубок, хотел было Владимир склонить перед Ильёй голову, да тот остановил его, отставив недопитую чарку. — Ты погоди, княже, мне в ножки-то кланяться, — сказал он, хмуро оглядев остальных, — никого я нынче не изловил, потому как сердит был на тебя шибко. — Как так, не изловил? — князь строго свёл брови. — Чего ж ты тогда в Киев вернулся? Притихли за столами дружинники, знавшие крутой нрав Владимира. Думали все, что за столь наглое самовольство получит зарвавшийся мужик Ильюшка от него на орехи, да не тут-то было. — Оттого и вернулся, что пьёшь без меня да гуляешь, — сердито ответил Илья. — Как службу служить, ты меня первого кличешь, а как пир у тебя случился, так и вовсе позвать позабыл! Владимир тянул с ответом. Хоть дерзкий тон был ему явно не по нутру, досаду и гнев Ильи понять мог любой из собравшихся, а сказав, что, мол, ты, простой мужик, нам не ровня, князь выставил бы себя неблагодарной свиньёй. — Обиду прости, Илья Иванович, — наконец сказал он, опустив глаза. — Замотался я, забегался. Старею, видать, вот и память подводит. Завтра же велю выдать тебе три меры серебра за беспокойство, а теперь, сделай милость, Илья Муромец, попей да поешь со мной, не держа зла. Переглянулся Илья с Добрыней Никитичем, а тот, благосклонно кивнув, повёл его за княжеский стол. Сел Илья на крытую парчой лавочку да заметил, как недобро поглядывает в его сторону княжич Василий. Было Василию не более двадцати пяти лет, а уж назначил князь его воеводой, положив такое жалование, что даже иным богатырям не снилось. Женат Василий был на Благославе — дочери родовитого и богатого боярина Акамира Дружиновича, приходившегося родным братом ростовскому князю Преславу. А поскольку ни тесть, ни брат его не имели наследников мужеского пола, один из двух маленьких сыновей Василия в будущем мог сесть князем в Киеве, а другой — в Ростове. — Здравствуй, пресветлый княжич, — пригубив мёда, сказал Илья, — али не рад ты мне, али не угодил я тебе чем, что глядишь так сурово? Сидевший рядом Добрыня тихонько толкнул его под столом ногой, мол, отцепись от княжича, сейчас это может добром не кончиться, да только Илья уж завёлся. — И тебе не хворать, Муромский богатырь, — отозвался Василий заносчиво, — хоть и сел ты со мной за стол, да только не твоё это место. Нахмурил брови Владимир, но перечить любимому сыну не стал. — Да ведь князь меня сюда усадил, — усмехнулся Илья, — вот с него и спрашивай. Твоего места, княжич, мне не надобно, а чего мне надо, так я и сам возьму, разрешения спрашивать не стану. А ты хоть нынче и воевода, да молод ещё старшим-то грубить. Ты поживи да повоюй с моё, а уж потом кому где сидеть указывай. Зарделся от гнева Василий, вскинулся, да Владимир его удержал: — Буде-буде, княжич, — потянул он сына за рукав, усаживая на место, — Илья Иванович нынче мой дорогой гость. Ты, Василий, пей да знай меру, чего язык распустил! И без того красное лицо Василия теперь сделалось бордовым от обиды. Встал он из-за стола и, через силу поклонившись князю, сказал, крепко сжав кулаки: — Не взыщи, отец, пойду я. За хлеб-соль благодарствую, да, видно, я уж загостился, коли стал тебе мужичина неотёсанный важнее единственного сына. Ушёл Василий, опрокинув ногой столец, а ещё с десяток его сотников, отпросившись у князя, поспешили за ним вдогонку. Мрачно смотрел вслед сыну Владимир, ведь прилюдно ослушался тот его приказа, да сделать с упрямцем, как видно, уже ничего не мог. Сам ведь назначил его воеводой, дружина теперь всецело в руках Василия, и должен князь терпеть его спесь и дерзкое самовольство. — А и пёс с ним, Илья Иванович, — с досадой махнул рукой князь, — коли ты при мне, ничего моей власти не помеха. Вот и Добрыня тебя уважает, а ежели он кому верит, то уж и я всецело доверять могу. Обману много вокруг меня нынче, Илья Иванович. Смотрю я на них, — Владимир указал на беззаботно пирующую дружину, — и трусов да подлых предателей вижу через одного. Распустил войско Василий, разбаловал, да я и сам хорош, уж запамятовал, когда и в походе-то был. А помнишь ли ты, Илья Иванович, как славно воевали мы с тобой раньше? Плечом к плечу били проклятых половцев да берендеев. Был ты со мной и под Треполем, и усмирял в Губине боярские бунты. Эх, Илья-Илюша, как же много всего славного промеж нас позабылось-то! Приблизился князь и, блеснув хмельной слезой, по-отечески обнял Илью, зычно расцеловав в обе щеки. От его слов и объятий стало Илье не по себе. Всё же соврал он Владимиру про Соловья, да и подверг жизнь господина своего немалой угрозе. — Да чего уж там, — он неловко высвободился, — служба есть служба, за те походы ты мне, княже, уж щедро отплатил. — Не-е-т, — не унимался Владимир, — мне верность твоя всего дороже! Её-то, поди, не купишь за злато-серебро! Кушай да пей со мной, Илья Иванович, и уж прости ты меня, дурака, за давешнюю обиду! Уж пожалел Илья, что пришёл на пир. Думал он с князем браниться, а пришлось обниматься да принимать извинения. Добрыня Никитич, напротив, был весел, пил много, но не пьянел, в отличие от Ильи, который после нескольких мировых чарок захмелел так, что и вовсе не вязал лыка. Поняв, что надобно сходить до ветра, Илья тяжело поднялся из-за стола и, попросив князя не пить без него, пошатываясь, поплёлся к выходу. Пока шёл он через палату, многие пирующие приглашали его за свои столы, кто-то поднимал за него чарки, а не особенно хорошо знакомый Илье богатырь Михайло Потыков и вовсе пьяно расцеловал, величая «старшим братом». Смурной и потерянный, брёл Илья после через широкий двор, лишь краем глаза заметив гонца, в спешке прибывшего к княжескому крыльцу. То, что одежда приезжего была местами чёрной от сажи, отметил он и забыл. Ночь клонилась к утру, и все мысли Ильи были лишь о том, как быстрее справить нужду да добраться тут до чего-то вроде постели.***
Очнулся Илья лишь на другой день, и никак не мог понять, где именно очутился. Кругом было темно, хотя по его прикидке ночь давно миновала, ведь в княжеский терем возвращался он уже засветло. Кроме странного полумрака смущало Илью и то, что руки и ноги его были точно придавлены к земле, а голова гудела, словно кто-то крепко побил его дубинкой. «В погребе я, что ли? В темнице? — невесело подумалось. — Что же это, видать, буянил во хмелю так, что дружина меня скрутила да приволокла сюда, под замок?» Нехорошо стало у Ильи на душе. Как ни старался, не мог он припомнить ничего из того, что было с ним после возвращения со двора в терем. Когда глаза немного обвыклись в темноте, сумел Илья разглядеть окружавшие его толстые бревенчатые стены с узкими оконцами, две грубо сколоченные лавки, бочку с водой да яму, отведённую под отхожее место. Одну из четырёх стен заменяла толстая чугунная решётка: что за ней, Илья не видел, но, судя по тихому бессвязному бормотанию, там находился ещё один человек. — Эй, есть тут кто? — позвал Илья. — Скажите хоть, что за вина на мне? Чем я погреб-то заслужил? Никто ему не ответил, но в бессвязном бормотании соседа послышались Илье едва различимые слова. — Едет-едет на Киев-град бабушкино веретено в дедушкином лапте. А уж был бы лес — соловьи прилетят. Ласточка весну начала, а соловей закончит. Ну ты, фу ты, чёртова кочерга! Вот настанет осень, да за всё с нас спросит! «Мужичок-то, видать, вовсе из ума выжил, — подумал Илья, прислушиваясь к его околесице. — Коли бы по пьяни зашиб я до смерти кого-то из княжеских людей, так меня бы плетьми уж пороли да назначили виру серебром. Выходит, убийства не совершал, тогда чего же я здесь? Княжичу нагрубил — так уж не было его с нами. Пёс его знает, чем я на этот раз Владимиру не угодил. Весь-то вечер он меня обхаживал, а под утро, выходит, в погреб бросил? Чудно!» Разозлился Илья. Хотел он знать, за что так несправедливо поступил с ним князь, да спросить было не у кого. Кроме полоумного сидельца не увидел Илья до самого заката ни одной живой души. Только когда свет в оконцах сделался красным от вечерней зари, услыхал Илья шаги за решёткой и чей-то тихий разговор. — Как ведёт себя пленный богатырь? — узнал он голос князя Владимира. — Да покамест смирно, батюшка князь, — ответил ему кто-то, по-видимому, стражник. — Еды никакой ему не давать, как бы ни требовал, — тихо, но жёстко распорядился князь, — кандалов не снимать, на двор поразмяться не выводить. — Будет исполнено, батюшка. Не поверил Илья собственным ушам. Князь велел морить его голодом, а за что, так и не объяснил. — Эй, княже пресветлый, сделай милость, скажи хоть, что за вина на мне! — громко крикнул Илья. — Коли уж приговорил ты меня к голодной смерти, дай хоть знать, за какие провинности! Заскрипел где-то тяжёлый засов. Тут же завыл, забрыкался безумный за решёткой, но, судя по лязгу, сидел он на цепи и не мог приблизиться к вошедшему. — А то ты и сам не знаешь, Илья, почему очутился-то здесь? — Владимир встал у решётки, мрачно глядя на него исподлобья. — Кабы знал, тебя бы не спрашивал, — просто ответил Илья. Он сидел на холодном глиняном полу, босой, в одних только штанах да в местами разодранной нательной рубахе. — В погребе ты за измену, — точно рассерженная змея, прошипел Владимир, — за сговор с разбойником поганым супротив меня и всего Киева. — Неправда это, — возмутился Илья, вскинувшись, — сговора промеж нас никакого не было! — Не было сговора, говоришь?! — прикрикнул на него князь. — И где же тот разбойник теперь?! Сказал ты мне, что не видел и не пленял Соловья, а вот боярин ростовецкий Ладимир Сорока в письме рассказал мне совсем другое. Нынешней ночью прислал он гонца с челобитной и дорогими подарками в благодарность за спасение тобой его вотчины. Говорит Сорока, что при себе имел ты богатства несметные, которые якобы дал тебе я для отстройки сгоревшего Ростовца. Только вот про пожар этот я — киевский князь — слыхом не слыхивал, и откуда ж тогда взялось то богатство?! А взялось оно, Илья, от разбойника, что решил у тебя жизнь свою выкупить! В Ростовце были вы вместе с тем псом половецким, люди-то врать не станут. Ходили вы везде рука об руку, точно приятели, и не был тот Соловей ни связан, ни посажен на цепь! Что ты на это скажешь-то, первый мой богатырь, защитник земли Русской?! Смешался Илья, понимая, что объясниться с князем будет ему весьма непросто. Со стороны всё и впрямь выглядело, как измена, да и совесть Ильи перед Владимиром была не вполне чиста. — Скажу, князь, что соврал я тебе про Соловья, — вздохнул Илья, виновато пожав плечами. — Киеву и земле Русской я не изменял, разве что тебя вот подвёл, да другого выхода у меня не было. Вспомнил Илья, как, отпустив Соловья на все четыре стороны, осознал, что уж не сносить ему головы. Понял, что князь примет поступок этот за измену, и вот так всё и вышло. — Сказок-то мне не сказывай, — зло усмехнулся Владимир. — Понял, видать, силу окаянного татарина, да решил срядиться с ним супротив меня! Уж вас таких не то что одна — две дружины не одолеют, потому решился ты при удобном случае подмять под себя Киев, а меня убить за то только, что один-единственный раз, уступив сыну, на пир тебя не позвал! Коли искал ты повод к измене — я сам и дал его тебе! Вижу теперь, что ты за человек! Такому подлецу на моей земле есть только одно место — гнить в погребе заживо! Резко развернулся князь, точно хотел уйти, однако, уже стоя к Илье спиной, произнёс холодно и спокойно: — Коли выдашь мне Соловья, освобожу тебя из темницы. Укажи, где он прячется, пошлю я Добрыню его добыть. Как только разбойник окажется в Киеве — выйдешь ты из погреба, будешь бит плетьми да отправлен в Стугнинскую крепость, охранять княжеский предел. Усмехнулся Илья на его слова. Кабы знал он, где Соловей, всё одно князю не выдал бы. А поверить в то, что отпустил Илья разбойника безо всякой для себя выгоды, Владимир не сможет — уж больно странно всё это выглядит. Рассказ о том, как спас Соловей его от Заряны Изяславовны, и чести Илье не сделает, и вопросов оставит множество. Почто дал свободу пленнику, не связав его, как положено? Зачем вообще дурью маялся, разъезжал по гостям с разбойником, когда должен был скорей в Киев его волочь, князю Владимиру на расправу? Что ответить, Илья не знал. Оправданий себе у него не было. — Зря ты затеял это, князь, — немного подумав, сказал Илья. — Служить тебе Соловей не станет, потому как ты его кровный враг. — Враг, которого я знать не знаю? — недоверчиво хмыкнул Владимир. — А станет служить или нет — не твоего ума дело. — Помнишь, князь, сенную девушку Любаву, что обманом отправил ты вместо племянницы невестой к половецкому хану? — прищурившись, спросил его Илья. — Так вот, Соловей — её меньшой сын. Как только обман был раскрыт, Любаве велено было руки на себя наложить, а двух старших сыновей её той же ночью зарезали. Соловей был мал, потому и жив остался, но сумел обрести силу, сбежал и мстит теперь Киеву, пока не убьёт тебя. Устыдить или урезонить его Илья не надеялся, а рассказал всё лишь для того, чтобы нежелание своё выдавать Соловья хоть отчасти принял князь за заботу. — Что за вздор, — зло осадил его Владимир, — без кляпа и кандалов, кто позволит ему к князю приблизиться?! Уж совсем за дурака меня держишь?! Рассердился Илья от его слов. А ведь было время, когда он и впрямь беспокоился за Владимира, да, видно, в подозрительности своей совсем позабыл тот о благодарности. — За кого я тебя держу, пусть лучше при мне останется, — ответил Илья с усмешкой. — Где теперь Соловей я не ведаю, да и тебе, князь, лучше про то не знать. Как говорится, целее будешь. — Так и не скажешь, собака, где его прячешь?! — в гневе схватился Владимир за висевший на поясе нож. — А коли сейчас велю бить тебя плетьми у позорного столба, и тут не одумаешься?! — Воля твоя, княже, не одумаюсь, — растянувшись на лавке, широко улыбнулся Илья. — Тут и думать-то не о чем, не знаю я, где его искать, да и всё. А кабы ты сам не пошёл в прошлом на обман, так сейчас никакого Соловья-разбойника бы и не было. Топнул ногой Владимир, саданул кулаком по решётке, да только зря больно о прутья ударился. Выходя, снова велел он Илью не кормить, чему тот совсем не удивился. «А помру-то я и впрямь уж больно глупо, — подумал Илья невесело. — Не на поле брани, как другие богатыри, не в окружении детей и внуков своих, а изменником и подлым предателем в княжеском застенке». Отчего-то возник в его памяти образ Соловья, чья смущающая откровенность и особая, ни на кого не похожая красота сыграли с Ильёй злую шутку. «Видать, поделом мне, бесстыжему, такая судьба, — горько усмехнулся про себя Илья. — Нечего было на мужика-то заглядываться. Через те срамные мысли о Соловушке сам я себя и погубил, и винить тут более некого». Вспомнил Илья, как взволнованно и часто билось его сердце, лишь стоило Соловью ненадолго к нему приблизиться. Как замирала душа от прикосновений, как выжигало нутро от постыдного желания, послав всё к чертям, метнуться к нему и заключить в объятия. Затужил Илья. Досадно стало, что как пришла ему на старости лет пора любить да ласкаться, встретилась Илье не красна девица, а дерзкий юнец с широкой улыбкой, блестящими чёрными глазами да озорными веснушками. Чем заслужил он такой срам? Уж хорошо бы поладили для пустой потехи да разошлись раз и навсегда, так ведь нет! Хоть и не было промеж них ничего, не шёл проклятый Соловей у него из головы, и с каждым прожитым днём в разлуке лишь тяжелее и горше становилось у Ильи на сердце. «Где ж ты теперь-то, горюшко моё горькое? — с грустью вздохнул он, тяжело перевернувшись набок. — Князь сейчас станет за тобой охотиться, а я и помочь не смогу, под замком-то сидючи. Хоть бы раз ещё взглянуть на тебя перед смертью, да нельзя. Коли увидимся, значит, добился своего Владимир, а и без того короткая жизнь твоя вся превратится в мучение».
