Cicatrice

В ушах стоял гул: шум волн, бьющихся о далёкий берег в медленном танце моря и соли. Как будто к уху прижали старую раковину, в которой навсегда заперты воспоминания об океанах и скрыты для босоногих детей на пляже. Но было темно, и бескрайние просторы за веками растянулись в вечность, словно сон, но не совсем. Может быть, она потеряла сознание и её выбросило на берег? Может быть, именно здесь затонувшие души обретают свой конец? Лирика поморщилась от дурманящего запаха прилива и начала откашливаться, возвращаясь в сознание. Первым впечатлением было ощущение дежавю. Как будто она снова оказалась на корабле иллитидов, в ловушке на «Наутилоиде», после того как её схватило огромное щупальце, не похожее на то, которое вырвалось из колодца Гекатомбы Пожирателя эльфов. Медленно и с усилием открыв глаза, Лирика обнаружила, что находится в какой-то камере; она была немного потрёпана, но, судя по всему, не сильно пострадала. Никаких кровоточащих ран, никаких порезов или дыр в доспехах или на коже, которые она могла бы сразу почувствовать. Но всё, что её окружало, скорее напоминало туманное осознание, чем реальное осязание. Ощущение, но не реальное восприятие. Она попыталась сесть, но что-то внезапно сжалось вокруг её шеи, угрожая снова затуманить зрение от нехватки воздуха. Она запаниковала. Что это было? Верёвки? Петля? Лирика сопротивлялась тяжёлому туману, который, казалось, намертво засел в её мозгу, пытаясь вынырнуть из тех глубин, в которые её затягивало. На мгновение ей показалось, что она сможет прорваться, когда тяжесть всего этого стала слишком велика. Зов далёкого, вечного отдыха был неумолим и обволакивал её слой за слоем холодной воды, согревавшейся под полуденным солнцем. В конце концов, преодолеть океан невозможно. Поэтому она устремилась вниз. Плыла, делая короткие выдохи. До дна оставалось совсем немного, верно? Погружаясь, она успела задуматься. Утонуть? Она не может умереть именно так. Череп пронзила мучительная боль. Паразит корчился в своей мозговой тюрьме. Что-то пыталось проникнуть в её сознание, но червь, уже занявший его, яростно сопротивлялся. Воспоминания и грёзы бурлили вокруг неё, а Пожиратель мозгов выстраивал из её мыслей защитные стены и пытался вытеснить нарушителя. Звуки моря вернулись; скрип корпуса корабля, мягко укачивающего её на волнах. Призыв к первой вахте прозвучал, как звон колокола высоко на палубе, и она почувствовала, как в воспоминаниях перевернулась в куче грубых льняных простыней. Обычно её не назначали вахтенным офицером до полудня, но кто-то всё равно пытался её разбудить. За спиной ощущалось чьё-то твёрдое присутствие, настойчивая рука провела по бедру. Тёплый вздох у самого уха донёс до неё запахи ароматических дымов и пряностей, а слегка мозолистый большой палец провёл по впадине давно отсутствующей груди. У Лирики перехватило дыхание. Она узнавала это прикосновение. Из всех ощущений, ныне утраченных из-за перерезанных нервов и искорёженных шрамов, это было одно, которое она никогда не сможет забыть. Только Оливет знал её такой. Вскрикнув, она попыталась вырваться из его объятий; она извивалась и брыкалась, пытаясь вырваться из сильных рук, обхвативших её и потянувших обратно в кучу тёплых одеял. Она почувствовала его рот на своей шее; он покусывал её так, будто и правда пытался укусить. Не то чтобы это было для него необычно. Оливету нравилось причинять боль. Она снова взмахнула руками и попыталась ударить его, но почему она его не видит? Оливет Инген Айлиль был тем, которого она знала ближе, чем хотела бы, но всё, что, казалось, сковывало её, — это спутанные одежды и кошмары. Но он был там. Каждая частичка её вопящей сущности говорила ей, что он там. Из последних сил Лирика подтянула ноги и упёрлась ступнями в дальнюю стенку койки. Сильным рывком она изо всех сил оттолкнулась от кровати, чтобы сбросить с края и себя, и того, кто её держал. Что-то дёрнуло её назад, но у неё была точка опоры, и она снова сильно оттолкнулась. С ужасным и совершенно неуместным хлюпающим звуком она почувствовала, что что-то наконец-то поддалось, и она с возмущённым воплем рухнула на пол. Не успела она приземлиться, как Лирика уже стояла на ногах, выхватывая кинжал из ножен, чтобы вонзить его в горло своему мучителю и наконец-то почувствовать вкус крови. Однако она увидела лишь искорёженные остатки подёргивающегося розоватого щупальца. Паразит успокоился, боль в голове стихла до мигрени, и реальность обрела чёткие очертания. Это был не мачтовый корабль и не капитанская каюта, атрибуты которых быстро растворились в её памяти, как надуманные иллюзии. Лирика очнулась в круглом пространстве, которое открылось перед ней, когда глаза привыкли к слабому биолюминесцентному свету; стены пульсировали и дышали, как гигантские сильфоны. Всё было покрыто перепонками: розовыми, мясистыми, с зеленоватой слизью, с испещрёнными венами. По ощущениям это было похоже на то, что можно представить себе, находясь внутри воспалённого лёгкого, но не это заставило её застыть от ужаса. Повсюду в камере лежали тела. И все они до единого были эльфами. Старые, молодые, воины, крестьяне, больные, раненые, здоровые, крепкие — никто не был обделён вниманием. Только в поле её зрения их было, наверное, не меньше сотни. И что ещё хуже, все они находились на разных стадиях переваривания и разложения. Некоторые, как она видела, ещё дышали, и по ним она испытала самую глубокую скорбь. Но большинство лежали мёртвыми и переломанными, вросшими в ткани камеры и удерживаемые там щупальцами, которые обхватывали их тела, пока Итиак-Ортил досуха высасывал их души. Лирика, наконец, поняла. Вот, что пыталось впиться ей в шею. Паразит в её голове вызвал воспоминания о её бывшем женихе, чтобы заставить её сопротивляться; в это время Пожиратель эльфов пытался затянуть её дальше в свою глотку и сожрать эти воспоминания, вгрызаясь щупальцами в её шею. Технически он всё ещё пытался это сделать, но защита Лирики была на высоте, и она тихо похвалила себя за то, что сделала правильный выбор. Она не знала, защитит ли её Пожиратель мозгов от псионических способностей Ортила, но в тот момент она не хотела позволить монстру просто забрать у неё Астариона без боя. И к слову… Осторожно переступая через тела, Лирика огляделась в поисках хоть каких-нибудь признаков того, что её возлюбленного тоже забрали сюда. Разумеется, его здесь не было. Никто из эльфов здесь не был его роста или одет достаточно похоже. Увы, такая удача ей не светила. Но, как она полагала, его не могли забрать слишком далеко, хоть её и передёрнуло при мысли о том, через что ему, должно быть, приходится сейчас проходить, если судить по её собственному опыту. Если он в сознании, то вряд ли у Астариона были основания думать, что ему удастся вырваться из-под власти Пожирателя эльфов, и уж точно не было никакой надежды на спасение. Если же он не в сознании, то это означало, что и он сейчас находится в глубинах своих фантомных мучений, заново переживая самые страшные ужасы своей жизни, словно их и не покидал. По иронии, Лирика надеялась на последнее. Так его будет легче найти. Она глубоко вздохнула и сосредоточилась на паразите, требуя от него внимательности и подчинения. Ведь если он собирается жить в её голове, сообщила она ему, то пора платить за аренду. Она протянула руку через слабую телепатическую связь, пытаясь вспомнить то немногое, что Астарион рассказывал ей о своей жизни до появления Пожирателей мозгов. Это могло бы подсказать ей, в каком состоянии находится его разум. Затем она представила, что находится рядом с ним, чувствует его прикосновение или прохладу его кожи под своей. Она вспомнила, как впервые поцеловала его несколько дней назад в лесу, вспомнила, как он был осторожен и нежен. И как она была удивлена мягкостью и теплом его рта, несмотря на клыки. Лирика надеялась, что мягкий или дразнящий подход не даст ему в страхе вырваться, если он, как она подозревала, заблудился где-то в жутких воспоминаниях, которые Ортил будет использовать, чтобы подчинить его себе. Паникуя, она видела Оливета. Астарион же должен был видеть Касадора. Если бы он почувствовал что-то успокаивающее и знакомое, то, возможно, сумел бы вырваться. Паразит раздражённо зашипел, но через несколько минут установил связь. В груди поселилось облегчение, о котором она и не подозревала. Астарион был жив. Ну, во всяком случае, настолько, насколько он был жив с самого начала. Она умоляла проникнуть в его разум. Сначала Лирике показалось, что она слышит щёлкающий звук, но вскоре он удлинился до ритма часовых механизмов. Какие-то большие старинные часы, подумала она. Странно, но она почти видела их: они стояли в конце длинного коридора под элегантным портретом с кистями, выглядя мрачно и зловеще. У неё возникло странное ощущение, что, как для неё был звук раковины, так для него были эти часы. Как якорь в водовороте ужаса, который всегда предшествовал падению в безумие. От этого звука по коже поползли мурашки. Но она всё равно заставила паразита действовать, приказывая ему, насколько это было в её силах, отойти подальше и позволить ей увидеть больше. …Красный… Это было единственное слово, которым она могла описать то, что увидела в первый момент. Если мысль — это образ, то память — это цвет, и всё это было заключено в значении одного яркого пятна. Красные дамасские обои, обклеенные бордовыми коврами, вели к низкому очагу, поленья которого, казавшиеся в тусклом свете расплывчатыми чёрными силуэтами, излучали розовато-оранжевое свечение. Отсюда открывался вид на спальню, залитую алым светом. Тяжёлые бордовые шторы украшали кровать с балдахином, которая, по непонятной причине, была насквозь пропитана свежей кровью. Капли сверкали, как крошечные гранаты, при каждом мерцании пламени, и маленькими ручейками стекали на пол. По мере того, как сцена разворачивалась перед ней, шторы иногда казались каскадами крови, стекающими на ковры, но при ближайшем рассмотрении снова становились шторами. Потом что-то шевельнулось. Она наблюдала за этим издалека, вне тела. Её сознание, как во сне, цеплялось за связь, которую паразит установил со своим собратом. Лирика напряглась, пытаясь удержать контроль над связью и приблизиться. Затем она услышала голос — мужской, низкий и ровный. Однако тон был жёстким, и она услышала, как он сказал: — Не дёргайся, мальчик. Я с тобой ещё не закончил. — Прошу. Это был голос самого Астариона. — Хозяин… прошу… Лирика почувствовала, как от воспоминаний заныло сердце. Разве не она заставила его сказать то же самое всего два дня назад? В ту ночь, конечно же, это было скорее в шутку, и он не выглядел оскорблённым, когда она игриво предложила ему попросить её о внимании. По крайней мере, после того, как он пришёл в себя от первоначального удивления. Но сейчас в его голосе звучала тоска, беззащитность и боль. Занавеси, окружавшие кровать, сами собой раздвинулись, и огонь в очаге осветил открывшуюся перед ней картину. Это был Астарион, и он лежал лицом вниз в центре кровати. Он был раздет до пояса и одет только в чёрные хлопковые штаны, низко сидящие на бёдрах. Сбоку над ним склонился другой мужчина, которого она едва могла разглядеть. Но Лирика безошибочно увидела, как он опускает изогнутый клинок и начинает что-то вырезать на спине лежащего вампира. Звук, который раздался из-под зубов Астариона, когда лезвие вонзилось в него, был тем, от чего она не скоро сможет избавиться: звук его откровенных страданий. Он корчился и гримасничал, обе его руки судорожно вцепились в одеяло до побелевших костяшек; он был близок к истерике, но отчаянно старался не закричать. Тихий всхлип нарушил самообладание Лирики. Образы и чувства были совершенно подавляющими по своей силе, и чем дальше она продвигалась вперёд, тем отчётливее она ощущала, как страдания просачиваются в её собственный разум. Очевидно: это было воспоминание Астариона о том, как он получил свои шрамы, и Ортил с удовольствием поглощал его агонию. Каждый раз, когда мужчина над ним делал на спине надрез, кровь тут же собиралась в линию или круг, как и подобало ране, а затем так же быстро сворачивалась и превращалась в шрамы, которые она помнила. Затем шрам рассасывался, превращаясь обратно в бледную, безупречную кожу Астариона, как раз к тому времени, когда его хозяин наносил ещё один на том же месте. И так продолжалось бесконечно. Боль выплескивалась из него, и цикл повторялся снова, снова и снова. Порез. Кровотечение. Шрам. Растворение. — Так это и есть ад, — подумала она. И, что неудивительно, в нём был Касадор. Лирика взяла себя в руки, осыпая паразита различными угрозами замариновать его в алкоголе, едва она найдёт настоящую таверну, если будет не всё в точности так, как она велела. Затем она заставила связь укрепиться, что позволило ей проявиться в пределах памяти. Быстро сориентировавшись, она показала паразиту, как она должна выглядеть и как двигаться. Он сердито заворчал, но подчинился. Появившаяся фигура принадлежала безусловно ей, но Лирика намеренно скрыла два важных элемента в её облике. Во-первых, она выглядела так же, как и в те годы, когда мореплавание было её основным увлечением; тело было целым и без шрамов, которые открывали слишком многое из истории её позора. Во-вторых, она отказалась от синих татуировок в виде плюща, которые заменили ей прежнее обличье. Они тоже могли раскрыть слишком многое, даже для тени хозяина вампиров в его мире подсознания. Таким образом, она предстала в образе молодой эльфийки в простой тунике с распущенными золотисто-каштановыми волосами, угловатым лицом и внимательными глазами. Неожиданно эти глаза тут же встретились с чужим вопросительным взглядом. Лирика ни на секунду не поверила, что это настоящий Касадор, так же как и в то, что совсем недавно она столкнулась с настоящим Оливетом. Но в этом призраке было что-то необычное, что-то любопытно внимательное и восприимчивое в его поведении. Словно Касадор Зарр каким-то образом частично поселился в своём потомстве и по сути обитал там, передавая часть своего сознания в рабскую связь между Хозяином и Отродьем. Эта мысль не давала ей покоя, когда она подошла к кровати. Мужчина, задумчиво глядящий на неё из полумрака, выглядел вполне человечным: высокий, тёмные волосы аккуратно убраны со лба, борода и усы аккуратно подстрижены и украшают красивое, худощавое лицо. Однако в его чертах была какая-то резкость, не позволяющая различить эльфийское происхождение. Хотя красные глаза и заострённые кончики ушей могли быть скорее следствием его бессмертия, чем чего-либо другого. А может быть, дело не только в этом? Может быть, он действительно инфернал? Она не была уверена в этом. Очевидно, Астарион имел острые уши от природы, вампир он или нет. Лирика подавила дрожь. Этот Касадор был объективно злобным существом. Он почти не двигался и, в отличие от Астариона, не дышал и не притворялся, что дышит. Его тонко пошитый красно-золотой сюртук не помялся, даже когда он слегка переместился к свету, а тени двигались вокруг него с, казалось бы, демонической целью. Под её взглядом он вынул клинок и осторожно встал, оставив своё отродье скулить от полученных ран. Она посмотрела вниз, где всё ещё лежал её любовник, но Астарион, похоже, уже провалился в беспробудный сон. Он то и дело вздрагивал и что-то бессвязно бормотал, как будто чувствовал, что происходит вокруг. Но глаз не открывал и никак не реагировал на её появление. — Итак… — глубокий, бархатистый голос снова наполнил комнату. — Ты снова решила забрать у меня моё ненаглядное отродье, да? Как невежливо. А я только его вернул. — Я здесь не для того, чтобы шутить с тобой, тень, — ответила она. — Формы, которые ты здесь принимаешь, бессмысленны. Ты — всего лишь плохая задумка, которую воплотил в жизнь гигантский монстр, слишком слабый, чтобы вылезти из своей норы. Сцена пошла трещинами от опасных эмоций, но не разбилась. Она попробовала ещё раз. — Может, ты и носишь личину Касадора Зарра, но я знаю, что ты — не он. Ты — паразит, симптом той скверны, что породила тебя. Но даже если бы ты и был им, это не имело бы значения. Ты не получишь Астариона. Я тебе не позволю. — Вот как? Как это часто бывает в мирах разума, вдруг стало непонятно, с кем или с чем именно Лирика разговаривает. — Да. Ты его отпустишь. Вот увидишь. Ты будешь молить его о пощаде до самого конца, а он уничтожит то, что ты построил. Он будет свободен от тебя: разумом, телом и душой. Тот, кто был для тебя не более чем крысой, станет твоей погибелью. Ты его не заберёшь, а он не покорится. — Советую подумать над своими словами. Я создал его. Я его и уничтожу. — Не в этот раз. И никогда больше. — Кажется, ты очень в себе уверена, девочка, — Касадор скрестил руки и надменно на неё посмотрел. — А почему ты считаешь, что всё, что ты говоришь, вообще возможно? — Потому что мне реально не терпится тебя убить.