Cicatrice

Гейл затормозил перед открытыми дверями «Бараньей головы». К счастью, Уилл не отставал. Впрочем, как и ещё одна горстка культистов. — Треугольник! — ворчал волшебник. — Как же нам посреди этого хаоса найти какой-то гигантский треугольник?! Уилл, радуясь, что изгибающееся в небе щупальце не вернулось после жертвоприношения Лирики и её исчезновения в колодце, осмотрел деревню. — Она сказала, что он размером с человека, да? Не так уж много мест, где можно спрятать нечто подобное. Не во всём же этом адском творении. — Одновременно они оба повернулись, чтобы отбросить приближающихся маларитов взрывом слаженной защитной магии. — Впрочем, в таверне его быть не должно, — продолжил Гейл. — Слишком небезопасно. А домов тут, наверное, дюжина. Ну, уже минус один. Уилл кивнул. — Думаю, он должен быть хотя бы в шаговой доступности. Ты же не думаешь, что они прячут его где-нибудь в лесу? Гейл бросил взгляд на рощу деревьев, где он в последний раз видел Лаэзель и Шэдоухарт, прежде чем первая утащила последнюю под стремительной погоней Финнеаса Делга и остальных культистов на площади. — Сомнительно, — ответил он. — Если истории, рассказанные Лирикой, правдивы, а я считаю, что так оно и есть, то этот культ использовал территорию за пределами круга Гекатомбы для маларитской охоты. Вряд ли ты захочешь, чтобы твоя добыча случайно наткнулась на что-то подобное. Нет, он здесь, в деревне. Осталось выяснить, где именно. — Пока они нас не убили, ты имеешь в виду, — сказал Уилл. — Или девушек. Гейл выпустил ещё одну молнию и подарил им ещё несколько секунд, чтобы сориентироваться. — Это было правильное решение, — ответил он на подразумеваемый вопрос. — По понятным причинам Делг сосредоточил большую часть ресурсов культа на поимке наших полуэльфийки и гитьянки. Мы им, возможно, несколько досаждаем, но это пустяки. — Он сделал неопределённое движение в сторону двух приближающихся жителей деревни с плотницкими инструментами в руках в качестве оружия. — Думаешь, Лаэзель сможет их задержать? Как по команде, из леса донёсся громкий вопль, затем несколько сдавленных криков и далёкий треск, больше похожий на ломание костей, чем на гром. Гейл вздохнул. — С радостью, полагаю. Но не навсегда. Давай поторопимся. Нам лучше найти эту штуку до наступления темноты, а то мне кажется, что мы с тобой ещё очень долго будем торчать в таверне, где нет ничего, кроме рагу из кобольдов. — Верно, — согласился Уилл. — Первый дом? И оттуда пойдём дальше? — После вас.

***

Впрочем, «радость» — самое подходящее описание той бойни, о которой Гейл и Уилл могли лишь догадываться издалека. Ведь Лаэзель, по большому счёту, взялась за выполнение своей предполагаемой задачи с полной отдачей. Брызги крови заставили Шэдоухарт отступить назад, когда гитьянка рассекла одного из их преследователей пополам. Затем она изогнулась дугой и нанесла удар с размаху — как раз вовремя, чтобы попасть в подбородок стоящего позади культиста. По идее, это должен был быть лишь умеренный порез, но скорость движения мужчины была слишком велика, и в итоге он раздробил себе лицо и череп остриём длинного меча, где он и умер на месте. Когда он тоже упал в кучу у ног воительницы, Шэдоухарт скривила губы, глядя на брызги крови, покрывшие её спутницу с головы до ног. — Это… было великолепно! — воскликнула Лаэзель, возвышаясь над более чем полудюжиной разбросанных и расчленённых трупов. — Ты что, так и собираешься пробивать себе путь через них? — съязвила Шэдоухарт. — Ты должна быть благодарна, — ответила Лаэзель. — Любой из этих заблуждающихся глупцов приготовил бы тебя на ужин для мерзкой твари. Если бы Лирика не спустилась вниз, чтобы встретиться лицом к лицу с существом и остановить тянущуюся длань, остальные тебя бы сегодня уже оплакивали. Жрица вздрогнула при воспоминании о захвате щупальцем и потоке мыслей и шёпотов, заполонивших её сознание, едва оно коснулось её. Ужасные, тёмные, злые мысли. — Ты правда думаешь, что они смогут вернуться? — спросила она, чтобы отвлечься. — Выбраться оттуда после всего? — Я думаю, — Лаэзель пристально вглядывалась в деревья, готовая немедленно отреагировать на появление новых охотников, — …что Лирика более чем способна вернуть себе то, что принадлежит ей. В какой форме он окажется после этого, ещё предстоит выяснить. Возможно, ему придётся продемонстрировать, что его полезность остаётся на должном уровне. Если Астарион будет доведён до безумия, у неё не останется выбора, кроме как его убить. — Подожди… ты только что сказала, что Астарион… её? Гитьянка раздражённо вздохнула. — Неужели ты не замечаешь очевидного? Шэдоухарт нахмурилась. Она терпеть не могла, когда Лаэзель бросала неуместные упрёки в адрес её интеллекта. — Я знаю, что они любовники. Я имела в виду, что ты говоришь так, как будто он для неё домашний питомец. Он же не животное, не бродячая собака со сломанной ногой. Он… он наш… Лаэзель наклонила голову и подняла остриё клинка, готовясь снова уйти в укрытие. — Я и не подозревала, что ты тоже его желаешь. — Что? Нет! Я… я этого не говорила! Гитьянку, похоже, не интересовало продолжение её ответа, но Шэдоухарт всё равно продолжила. — Я имела в виду, что он наш друг, если уж на то пошло. Или наш союзник, по крайней мере. А Лирика преследует его по той же причине, что и меня. Мы все вместе теперь часть чего-то большего, и она его уважает и защищает. — Плохо ты разбираешься в людях. Ты должна это знать. Если бы не десятки маларитов, наступающих им на пятки, Шэдоухарт бы заорала.

***

Бой часов стал громче, почти оглушительный в своём неумолимом контроле за каждым ударом сердца. В ушах снова зазвучал шум моря, а затем журчание крови, когда перед глазами выросла фигура повелителя вампиров Касадора Зарра. Однако воспоминания менялись, и Лирика не знала, происходит ли это потому, что Астарион каким-то образом сопротивляется им, или же её присутствие оказывает некое непреднамеренное воздействие: как будто их общие кошмары слились воедино. Повелитель вампиров двигался неровными шагами, хотя его жесты оставались плавными; связанные между собой мысли придавали ему форму и движения по частям, по памяти и воображению. Он приблизился к ней, но всё ещё был как будто далеко, занимая место между ней и неподвижно лежащим Астарионом. Она чувствовала, как тёмные глаза в алом полумраке разглядывают её, вбирают в себя и задумчиво изучают. Это очень нервировало, и охотница начала ещё больше опасаться, что это не просто воспоминание, а нечто большее, чем общее видение. Она боялась, что Касадор в каком-то смысле осознаёт происходящее, пусть и неосознанно. — Понятно, — заявил он, наконец, соглашаясь и с обстоятельствами, и с её опасениями. — И должен сказать, что ты совсем не такая, как я ожидал. Его голос имел столь же неземной тембр. Сквозь сон Касадор говорил слабым эхом; окружающий эльфийку объёмный звук как будто исходил из множества источников и достигал более чем одного слушателя. Однако бархатный, насыщенный тембр голоса предполагал искусную подачу и способность к убеждению. Лирика выдержала паузу. — Ожидал? О, это вряд ли. Думаю, ты вообще никого не ждал. Он улыбнулся, жестоко искривив рот и угрожающе сузив глаза. — Ты бы удивилась, узнав, кого Астариону удавалось иногда притащить домой. Красивых мальчиков с их сверкающими безделушками. Коренастых девиц с развратными ртами. Дворян, которые могут попытаться украсть ласку там, откуда он не просил. Королевских фрейлин, опускающиеся к нему на колени во время прогулок в карете. Но ни одна из них, как я видел, не интересовала его по-настоящему. Он всегда приносил мне то, что хотел я, и никогда, как мне известно, то, что хотел он. Теперь она понимала, что это не просто иллюзия. Сознавался ли Касадор Астариону? Или же всё это было игрой, о которой он подозревал? Что являлось реальностью, а что выдумкой? Нет смысла сейчас думать о небылицах и строить бесполезные догадки. Повелитель вампиров продолжил: — Я всегда надеялся, что однажды он встретит кого-то вроде тебя. Того, кто… полюбит его. Того, кто поверит, что его можно спасти и даже убедит его в этой возможности. Красивых девушку или юношу, которые могли бы вселить в него надежду на лучшее доброе существование. Я бы даже позволил вашей любви расцвести на какое-то время. Позволил бы вам тайно строить планы; поверить, что вы на пороге победы. А потом, ох… потом я бы уничтожил тебя. Я бы медленно расчленял тебя на части, пока бы он смотрел на это; сдирал бы кожу с твоих костей дюйм за дюймом. А после того, как я выпил бы все твои крики, я бы запер его и твой прекрасный труп вместе в камере. Он бы составил тебе компанию, пока ты разлагалась, а питался бы только крысами да мухами, ползающими по твоему телу. Изысканно, не правда ли? Наконец-то бы он смог заполучить тебя в своё распоряжение на веки вечные. Поглощая тебя в каждом крошечном крылатом укусе и в каждой напитанной гноем крысе, слишком раздувшейся от своего пиршества, чтобы двигаться. Она не могла дышать. Она едва могла думать. Ортил был поистине искусным мучителем: он исказил боль и ужас Астариона, чтобы заманить её в свою ловушку. Стремился заманить их обоих в иллюзорную истину, убеждая в её реальности даже за пределами непосредственной галлюцинации. — А когда он закончит свою хорошую работу, — продолжил рассуждать Касадор. — Когда вы оба станете единым целым, возможно, тогда… я позволю ему уснуть рядом с тобой. Навечно. И, наконец, наступило откровение, когда слова и символы сошлись воедино и раскрыли своё значение! Было ли это каким-то образом связано с повелителем вампиров из Врат Балдура или нет — неважно. Выход был только один. Она должна была разбудить Астариона. Вопрос был в том, как? Она вспомнила истории, которые рассказывали ей бабушки. Пожиратель эльфов был порождением чистейшей ненависти и питался страданиями. Его способность причинять мучения не знала себе равных: он заглатывал свою жертву, выпивая страдания глоток за глотком. Хуже всего то, что он использовал вас против вас самих. Вы были его оружием. И Итиак-Ортил был чрезвычайно искусен в его использовании. Каждое одиночество, каждое грубое слово, каждый приступ тоски или депрессии могли быть переработаны в зло. Горе тем, кто когда-либо сталкивался с насилием или жестокостью, потому что Ортил обращался не к их внешней угрозе, а к незаживающим ранам внутри. Он снова раздирал шрамы и заставлял их кровоточить. И сегодня его чаши переполнились. И тут Лирику озарила идея. Ей не нужно было одолевать левиафана, достаточно было дать Астариону точку опоры, чтобы он смог освободиться. Промежуток, необходимый, чтобы ухватиться за другую сторону, как это было в её собственной битве с воспоминаниями об Оливете. Однако, когда она подняла голову и посмотрела туда, где он находился всего минуту назад, то едва смогла разглядеть его. Лишь едва заметный намёк на то, что его плечи находятся чуть выше линии ложа; Астарион исчезал из поля зрения, всё глубже погружаясь в забытьё. Лирика выругалась. Она слишком долго позволяла Ортилу сбивать себя с толку его кошмарными уловками, и вот теперь он почти достиг цели. Она бросилась в атаку, перепрыгивая ковёр и проносясь мимо призрака Касадора, пока не приземлилась головой вперёд в уютное, отгороженное пологом пространство кровати. Перебираясь через пуховое одеяло и скомканные простыни, не зная, преследуют ли её, Лирика быстро нашла Астариона там, где он утонул в постельном белье. Без сомнения, решила она, метафора, которую использовал его разум, что его всё глубже затягивает в пожирающие мембраны существа. Отвратительно, но ткань, казалось, даже шевелилась и подёргивалась. Прижавшись к его спине и прильнув ртом к его уху, она почти прокричала паразиту, чтобы он укрепил их ментальную связь. — Астарион, послушай меня. Знаю, ты меня слышишь; мне нужно, чтобы ты сконцентрировался на моём голосе и выслушал меня. Послушай меня, пожалуйста… любовь моя. Он зашевелился. Его лицо исказилось в страдальческой гримасе. Одна из рук стала неуверенно тянуть прилипшую к нему простыню. — Он идёт. Он прямо за мной. Касадор. Ты знаешь, что он сделает. Пожалуйста, Астарион. Помоги мне. Не дай ему сделать это со мной. Лирика вздохнула и почувствовала, как в тело её возлюбленного возвращается борьба, как он напрягся и стал сопротивляться своим узам. Он всё ещё не вполне осознавал, что его окружает, но когда она услышала его рык, то поняла, что он чувствует её присутствие. — Не оставляй меня здесь. Вернись ко мне. Я не оставлю тебя. Не оставляй и ты меня. Оставалось только догадываться, что, по её мнению, он испытывает, но тут всё вокруг замерло. Когда Лирика подняла голову, чтобы посмотреть, куда делся повелитель вампиров, она не увидела ничего, кроме непроглядной тьмы. Только это и больше ничего, кроме приоткрытого полога, залитого кровью. Ни камина, ни комнаты, ни голосов, выползающих из подсознания, — всё тот же чернильно-чёрный колодец, который до этого закрывал мир в Гекатомбе. Однако где-то внутри по-прежнему тикали часы и шумел океан. Что-то всё ещё было там, за стеной, оклеенной дамасскими обоями, которая распалась на тени. И тут ей показалось, что сама Смерть протягивает руку, чтобы схватить их. — Астарион. Я не боюсь… любовь моя… я доверяю тебе. И сон разлетелся на куски. Взмахнув руками и издав негодующий крик, Лирика упала, а затем неуклюже заскользила по розовому извилистому тракту из пищеварительной камеры над ней и через другое отверстие поменьше, пока, наконец, не остановилась благодаря чему-то похожему на жировое тельце, выпирающее из мясистого пола. Пожиратель мозгов в её голове также успокоил свои копошения и проинформировал её о текущем положении вещей, и она поняла, что пока её разум разрушал кошмар Астариона, она под управлением паразита (если можно так сказать), ходила во сне. Ибо находилась она явно не там, откуда начинала свой путь. Камера, в которой девушка сейчас находилась, была определённо менее хорошо освещена, чем предыдущая, имела значительно более зеленоватый цвет, и вокруг неё было разбросано гораздо меньше тел. Но к её огромному облегчению, она смогла разобрать и гулкий звук, с которым кто-то сердито выбирался из кокона из сухожилий и щупалец. К сожалению, было слишком темно, чтобы бежать, и ей пришлось осторожно пробираться сквозь гнойники, язвы и нарывы, пока, наконец, она не увидела узор его камзола, который двигался, пока эльф отрывал присоски от рук и шеи. Звук его голоса, перебирающего все известные ему ругательства, когда он оскорблял оторванное, болтающееся у его ног щупальце, был также невероятно успокаивающим. — Астарион! Когда Лирика бесцеремонно столкнулась с ним в промозглых и слизистых недрах одного из многочисленных желудков Ортила, она думала, что он будет возмущён, но в тот момент, когда у неё на глазах едва не выступили слёзы, он просто протянул руку и прижал её к своей груди. Его руки полностью обхватили её, когда они потеряли и без того шаткую опору и упали спиной на амнионитовые стены. Их окружала одна мерзость, но она всё равно его поцеловала. И не переставала целовать до тех пор, пока не удалось выдавить тихий смешок из глубины его горла. Затем она поцеловала его снова. Через несколько минут ему, наконец, позволили контролировать рот настолько, чтобы сказать: — Лирика, что ты здесь делаешь? — В смысле «что я здесь делаю»? Я пришла за тобой. — За мной? — Он нахмурился, но его тон сменился на умоляющий. — Любовь моя, нет. Зачем ты это сделала? Ты не должна была идти сюда за мной. Теперь ты так же обречена, как и я! — О, какой ты маловерный, — она вздохнула, даже если у неё не было сил превратить это в насмешку. — Я не идиотка. Я знала, что смогу найти тебя; точно так же я знала, что смогу найти наш выход. Мерзкие маленькие червячки имеют своё применение. Триангулируем с остальными и всё такое. Кроме того, я… — Она замолчала. В слабом мутном свете камеры, наклонившись поближе, Лирика, наконец, смогла разглядеть его лицо. И потеряла дар речи. Маска Мельпомены сошла с его лица, скрывавшая его сокровенные мысли. Мужчина, смотревший на неё, был полностью открыт. Не было ни защитной улыбки, ни жеманства. То, как он слегка нахмурил брови, то, как он прикусил внутреннюю сторону нижней губы между зубами, то, как он откинул голову назад, говорило о том, чего она никак не ожидала от него увидеть: о первом испуганном шаге навстречу к надежде. Он протянул руку и лёгким движением большого пальца счистил с её щеки лиловый след от слизи. — Ты вернулась за мной, — прошептал он. — Ну... ага, — довольно просто ответила она. — Он не получит тебя. Ты мой. Астарион не стал уточнять, кого она имеет в виду, но когда она небрежно положила руку на его ногу и сжала, он вдруг оцепенел и едва не взвыл от пронзительной боли, заставшей его врасплох. — Что?! — Лирика испуганно выпрямилась. — Что такое? Он ответил не сразу, махнув рукой в сторону сильного прокола на правой ноге, о котором она совсем забыла до этого момента. — Зубчатый крюк. — Простонал он сквозь стиснутые зубы. — Прошёл прямо сквозь меня. Тварь протащила меня по туннелю, пока я был проткнут. Боюсь, всё плохо. Почти мгновенно перейдя в режим следопыта, Лирика толкнула его в бок, чтобы как следует рассмотреть рану. И тут же поняла, что он был прав. Зубчатые крюки, украшавшие основное щупальце, в большинстве мест были шириной почти с древко копья, а этот пробил бедро насквозь. В ходе схватки зазубренные края разодрали рану, оставив зияющую дыру, с которой, она была уверена, он не сможет ходить, даже если ему наложат повязку. Однако рана не кровоточила, кожа вокруг неё не покраснела и не воспалилась. Она откинулась назад, когда ей пришло в голову, что это может быть проблемой… для вампира. — Сможешь это вылечить? — спросила она. Он грустно усмехнулся и перекатился в сидячее положение, чтобы хоть немного успокоиться. — Возможно, в лучшие времена я бы и смог. Но, увы, у меня нет сил. Он, конечно, имел в виду, что у него не было крови. — Я не могу пойти с тобой, — сказал он, нежно касаясь кончиками пальцев её подбородка, придавая своим словам окончательный смысл. — Но спасибо. Если мне суждено встретить свой конец, я счастлив узнать, что он закончился… — Это ещё не конец, Астарион. Он замолчал, его глаза изучали её в полумраке. — Ты просто должен теперь доверять мне настолько, чтоб попросить. — Лирика… Я не могу. Я и так выпил слишком много.