Cicatrice

Рядом с ванной стоял горшочек с лечебной грязью — густым мятно-зелёным составом, который должен был благотворно влиять на кожу. Но Лирика, как это не удивительно, едва взглянула на него и отодвинула ногой от бортика массивной ванны, залитой солнцем. Она вообще сомневалась, что когда-нибудь сможет смотреть на различные косметические средства так же, как раньше. Потому что всё, о чём она могла думать прямо сейчас, — это соскрести всё до последней частицы, что не было эльфийским, и, возможно, немного того, что было бы, если бы это не сработало. С этой целью она разделась, как только переступила порог маленькой купальни, и свалила остатки доспехов и туники возле дверного проёма, чтобы их можно было легко обнаружить и починить. Астарион же просто вошёл внутрь, как был — в одежде, с оружием, в грязи и прочем. На мгновение ей показалось, что он так и залезет в воду. Из курильниц, расположенных вдоль стен, поднимался пар с привкусом древесного угля и можжевеловых веток, погружая маленькую купальню в серый туман. Пока она стояла у входа, пар проникал в кожу, разжижая успевшую к ней присохнуть грязь. Ощущение было восхитительным. Из тех, что соперничают с глотком холодной воды в очень жаркий день или сытным ужином после нескольких дней в дороге. Впрочем, на это она уже перестала обращать внимание. Она узнала бы его силуэт в любом месте. По тому, с какой львиной грацией он медленно снимал с себя кожаное одеяние, а затем, скрестив руки над головой, небрежно стягивал с себя рубашку. Как пояс, и без того низко сидящий на бёдрах, нарушал плавные линии его фигуры, прерывая плавное движение плеч, переходящее в узкую талию, затем в подъём спины и разделяясь на изящные бёдра и стройные икры. Когда он расстегнул пряжки и сбросил брюки, она вздохнула в рассеянном удовлетворении. Честно говоря, она могла бы пялиться на него вот так весь день. Гладкая, бледная, совершенная кожа, проступающая из-под защитных покровов. Астарион соблазнял, даже когда не собирался этого делать, и на мгновение Лирике стало стыдно за своё собственное искалеченное тело. Затем он отвернулся, и стали видны шрамы, рассекавшие его спину. Лирика осторожно подошла к нему сзади, так как он всё равно отвернулся. Однако, когда она приблизилась к нему, он выпрямился и по привычке попытался отстраниться от прикосновений. Она положила ему на плечо руку. — Теперь можно их увидеть? — голос её прозвучал тихо, приглушённый шипением пара и капающей воды. — А разве ты ещё не видела? — последовал его ответ. — Всегда на расстоянии. Не думай, что я не заметила, как ты держишь свои шрамы на расстоянии. Он ничего не ответил, но Лирика почувствовала, как напряглось его предплечье. Глубоко вздохнув, она произнесла единственное слово, в котором, как она знала, заключался нужный ей смысл. Единственное слово, которое звучало между ними только в такие интимные моменты, как этот: — Прошу? Сначала он замешкался, но потом просто повернулся к ней спиной. По правде говоря, она едва в это поверила. За всё то время, что она его знала, он никогда не проявлял такой добровольной уязвимости. А ведь прошло, напомнила она себе, не так много времени. Но от этого момент становился ещё более редким. Астарион был не из тех, кто легко доверяет, и ещё меньше стремился к настоящему дружескому общению. Угроза потерять то, что он любил, была слишком велика, чтобы рисковать чем-то большим, чем мимолётная встреча. И поэтому он никогда не влюблялся. Однако теперь она это поняла. Поняла, почему. Он не отстранился, когда мягкая ладонь легла ему на затылок, и не вздрогнул, когда осторожные пальцы начали выводить формы и линии рун, которых он никогда не видел, а только остро чувствовал. Она описывала круги и полукруги снова и снова, как будто наносила мазь на раны. В каком-то смысле, подумал он, возможно, так оно и было. — Знаешь… — пробормотала Лирика. — Это почти похоже на… не знаю… на какую-то печать. Или заклинание. Быть может, это и не стихи вовсе. Он фыркнул. — Печать? Печать для чего? — Ну, ты говорил, что Касадор использовал многих из своих… рабов… так. Адские записи? Какое-то заклинание? То есть, я смутно узнаю надпись, но не могу её прочитать. Но… — Она провела большим пальцем по глубоко вырезанной линии по центру его позвоночника. — Если хочешь, я могу потом сделать для тебя копию? Я неплохо перерисовываю точные линии. Возможно, мы наткнёмся на кого-нибудь, кто сможет их прочесть. Он кивнул, но не озвучил свои мысли. Именно тогда Лирика обратила внимание на то, как легко он стал откликаться на ласки, подаваясь назад, когда она их предлагала. Она была удивлена тем, насколько… он казался голодным. Он жаждал прикосновений, жаждал тактильного контакта необычным, на её взгляд, способом. Или, по крайней мере, это было необычно для неё до недавнего времени. Даже несмотря на насилие в прошлом, он в этом нуждался и более того, он отчаянно этого хотел. Лирика взяла его за руку и потянула за собой в воду, которая, конечно же, была восхитительно горячей, и эльфийка, не раздумывая, тут же схватила мыло и с заметным энтузиазмом принялась намыливать им губку. Астарион усмехнулся и откинулся на бортик большой глиняной ванны. Сидя на самой низкой скамье, вода доходила ему до середины груди, и он мог вытянуть руки вдоль бортика по обе стороны от себя для равновесия. К его восторгу, возлюбленная с пенными руками и мокрой губкой забралась прямо к нему на колени и принялась его намыливать. От её игривости у него дрогнуло сердце. Ароматы лаванды и мяты окончательно вытеснили запах смерти и гнили, витавший в его голове, пока Лирика с удовольствием намыливала его, расчёсывала волосы, а затем выводила по его рукам бессмысленные пенные узоры, которые она с явным удовольствием смывала струйками воды с поверхности. Она также с удовольствием куснула его за ухо, как только очистила его, и он смутно вспомнил кое-что, что она сказала ему в глубинах Пожирателя эльфов. О том, что она с ним сделает, если они переживут это испытание. Боль этого дня, наконец, начала отступать, и Лирика улыбнулась ему в шею, почувствовав, как его руки, наконец, покинули уступ за его спиной и направились под воду, чтобы погладить её попку и притянуть ближе. Она позволила ему перенаправить свой вес, чему в немалой степени поспособствовала вода, а затем обхватила его лицо ладонями. Когда она встретилась с ним взглядом, у неё слегка перехватило дыхание. За красным цветом она почти видела, какими его глаза были раньше: зелёными, с оттенками берилла и синевы. Глаза, которые столько раз с удивлением смотрели в небо, любопытствуя, что может принести будущее, но не подозревая о том, что будет на самом деле. Глаза, которые теперь смотрели на неё так, словно он впервые взглядывался в звёзды. Искал смысл в их движениях и опасливо любопытствовал об их предназначении. Они сливались подобно ручьям, впадающим в большую реку. Она целовала его. Пылко. Страстно. Обвивая его шею обеими руками в неосознанной попытке сказать, как сильно она боялась его потерять. Астарион лишь отвечал ей взаимностью, прижимая к своей груди, и она неистово впивалась в его рот, за которыми следовали долгие чувственные исследования, заканчивающиеся тем, что язык смахивал капельки влаги с нижней губы. Когда она ненадолго отстранилась, Лирика задумчиво пожевала губу. Она чувствовала его интерес к текущей ситуации, но сомневалась, хватит ли у них сил на это сейчас. Ведь он, в конце концов, ещё не до конца исцелился. Астарион слегка подпрыгнул, ощутив, как чужая рука погружается в воду и осторожно надавливает на бедро. Тяжёлая рана, нанесённая зубчатым крюком, наконец-то закрылась, но остатки травмы всё ещё ощущались. Он не сразу догадался, что она нацелилась на его ногу, и удивился ещё больше, что не почувствовал её руку на другом, требующем внимания отростке. — Ты промахнулась, — пошутил он, чуть приподняв бёдра, чтобы пояснить смысл сказанного. Лирика улыбнулась, но намеренно избегала прикосновений к тому месту, где он хотел. Во всяком случае, пока что. Она наклонилась вперёд и снова провела кончиком языка по его нижней губе. — Неужели? Забавно. Обычно я известна своей точностью. Какая неожиданность. Это была игра влюблённых, и он с удовольствием ей подыграл. — Ну, ты же знаешь, что говорят об эльфах, дорогая. Мы все такие загадочные. На что Лирика рассмеялась. — Теперь ты говоришь, как мой старый боцман. Такой же старый хрыч. Он говорил, что эльфы годятся только для двух вещей. — Она подняла палец. — Первая — быть ужасно загадочными. — Она подняла второй. — И вторая — строгать новых эльфов. В глазах её возлюбленного сверкнуло веселье. Это было прекрасно. — Понятно, — ответил он. — И… что именно мы будем делать? Быть ужасно загадочными или строгать новых эльфов? В ответ он приподнял бровь и окинул её удивлённым взглядом. — Э-э-э… я… то есть… это вообще… я думала, что вампиры… Он похлопал её по заднице и очаровательно улыбнулся в ответ. — Не стоит паниковать, милая. Единственные паразиты, о которых нам с тобой стоит беспокоиться, это те, что у нас в голове. Но ты должна признать, что в нас произошло некоторое… пробуждение… Последняя фраза была произнесена с низким рычанием, когда её рука наконец-то нашла его. Медленные, уверенные поглаживания вызвали дрожь по всему телу, несмотря на жару, и он быстро стал твёрдым под её интимными прикосновениями. Он был так отзывчив, так явно нуждался в ней, что это почти обескураживало. — Так ты раньше говорил, — небрежно ответила она. — А это значит, что я, конечно же, вижу, как ты возбуждаешься. Как ты расслабляешься. И, в общем, именно для этого я здесь. — Именно ради этого? — прорычал он. Лирика наклонилась, чтобы снова попробовать его рот на вкус; она впивалась в него поцелуями, сжимая его в объятиях и увеличивая темп его возбуждения. — Ну, конечно же, нет, — прошептала она. — Хотя уверена, что Лаэзель спланировала бы именно это. Он выгнулся дугой, но не смог подавить смешок. — Я знаю, — ответил он. — Я так и думала. — Сложно не заметить, честно говоря. — Его дыхание стало резко вырываться из-под стиснутых зубов. — Когда гитьянка строит тебе глазки, деликатностью это не назовёшь. — И что? — Лирика с огромным удовольствием наблюдала за ним, приковав внимание к складке на его брови и подсознательным стонам, звучащим в его голосе. — Заманчиво, конечно. Но, думаю, мы оба знаем, что у меня на примете была другая добыча. — Хорошо, что в тот раз я выслеживала тебя. Она почувствовала, как он нетерпеливо ёрзает под ней; его тело снова начало инстинктивно подрагивать в ответ на жажду, которую он не испытывал уже целую вечность. Желание вцепилось в него когтями, и он с трудом мог выразить то вожделение, которое оно вызывало. Поэтому он попытался приподнять её, побудить полностью впустить его и наконец-то позволить ему взять её. Лирика ни в коем случае не собиралась отказывать, но ещё не довела его до обещанной точки невозврата. Было ещё кое-что, чего она хотела. Склонившись над ним, окружённая теплом, паром и ароматной водой, она приблизила свой рот к его уху, чтобы шепнуть свои заветные тайны всем кошмарам, которые ещё хранились в его памяти. — Хочешь знать, почему я отправилась тебя искать? — спросила она, намеренно смешивая смыслы, чтобы не было никакой уверенности в том, имела ли она в виду их первую ночь вместе или эту. Он сглотнул и закрыл глаза. Она продолжала доводить его до безумия, теперь уже лёгкими прикосновениями, чтобы не довести его, по её мнению, до оргазма слишком быстро. Но его реакция была полна эмоций. В конце концов, она не бросила его. А должна была, и он бы не задумывался об этом. Она должна была его бросить. Какая-то часть его сознания и сейчас верила в это и предупреждала, что всё это может оказаться последним сном обречённого разума, опутанного щупальцами. — Почему? — Ты ведь не знаешь, кто ты для меня? — Она осторожно лизнула его шею. — Или кем, как мне кажется, ты мог бы быть. Он не совсем понял, что она имела в виду. — «Мог бы быть»? Лирика отпустила его и положила руки ему на плечи, чтобы с их помощью слегка приподняться и посмотреть ему в глаза, когда он снова открыл их. Увидев на его лице напряжённый вопросительный взгляд, она улыбнулась. — Мой возлюбленный и… моя любовь. Она опустилась на него, пропуская его внутрь своего тела с лёгкостью смазки, воды и похоти. Его вскрик был вызван отчасти остротой наслаждения, а отчасти серьёзностью её слов. Он обхватил её бёдра до синяков, и когда он тут же подался вперёд, у неё перехватило дыхание. Он хотел всего и сразу, но, как она и планировала, он не мог полностью контролировать процесс соединения, и она подалась назад. Но только настолько, чтобы предотвратить второй полный толчок. Когда он снова поднял на неё глаза, в замешательстве и разочаровании, она погладила его по щеке, а затем снова медленно опустилась на него. И опять Лирика не могла описать, как прекрасно он ощущался внутри и снаружи. В тепле благоухающей купальни его лихорадило. Капельки влаги, скапливаясь на белой коже, создавали в тусклом свете фонаря призматические узоры, из красных превращались в жёлтые, из зелёных — в фиолетовые. Он снова задвигался, на этот раз мягче, и она вздохнула, ощущая, как его бёдра легко скользят между её бёдер, а его твёрдый ствол проникает глубже. Когда ей удавалось держать его так, она чувствовала непроизвольное прерывистое дыхание и сжатие его рук вокруг её талии, когда он направлял её в очередное манящее движение. Ей просто нравилось, как элегантно он двигался: даже в порыве страсти Астарион брал её так, словно они танцевали на грандиозном маскараде. Однако на этот раз он снял маску. Не желая затягивать увертюру, Лирика задохнулась, когда любовник вдруг поднял её на руки и развернул их вместе, прижимая спиной к покатой стенке ванной, чтобы потом опуститься коленями на погружённую в воду скамью вместе с ней. И здесь он держал её скованной. Его руки легли по обе стороны от неё и с такой силой впились в выступ, что побелели костяшки пальцев. Она по-прежнему опиралась на его бёдра, но теперь, когда прижималась спиной к стенке и обнимала его за плечи, у него была полная свобода двигаться так, как хотел он. Астариону потребовалось время, чтобы найти свой ритм; его дыхание сбивалось при более сильных толчках, а затем переходило в рычащие стоны при более мягких. Он никак не мог решить, хочет ли он, чтобы эта связь была быстрой и интенсивной или нежной и любящей, потому что каждый раз, когда он делал сильные толчки, он успокаивал напряжение после них лёгким покачиванием в пояснице. В ответ Лирика просто обхватила ногами его талию, так отчаянно желая быть рядом с ним, быть поглощённой его ртом и телом, что ей оставалось только последовать его примеру. Она ещё больше притянула к себе своего любовника — во всяком случае, настолько, насколько позволяло полусидячее положение, — и прильнула ртом к его плечу в любовном укусе. Это было не более чем короткое горячее движение зубов и языка, но оно заставило его повернуть лицо к ней, чего она и ждала. Затем она поцеловала его. В его груди раздалось тихое шипение и урчание; она не удивилась. Поцелуй для некоторых людей был предметом спора. У каждого была своя версия поцелуя… Лирика чувствовала разницу, и было очевидно, что и Астарион тоже. В его понимании первое было практически всем: от вежливых приветствий и предложенных дамами ладоней до флирта и случайного секса. Второе же было невероятно редким явлением в его жизни. Может быть, раз или два где-нибудь в тёмном холодном месте, где была только одна каменная кровать, где ему просто хотелось тепла или минутного уюта, и он целовал кого-то, кого не должен был целовать. Но в тот момент эта женщина полностью завладела им, тепло и давление окружали его, её тело прижималось к нему с всенарастающей настойчивостью. Это было более чем достаточно, чтобы отвлечься от мыслей о прошлом, и более чем достаточно, чтобы понять, что она уже украла его сердце. В конце концов, Лирика так и не поняла, что именно его взволновало. Она слышала, как он горячо шепчет ей в шею «нет… нет, пока нет», но ей казалось, что он говорит не с ней. Скорее он спорил сам с собой. — Я… я хочу… Она зарычала ему в ухо. — Чего ты хочешь? Скажи мне, чего ты хочешь? Его слова вырвались откуда-то из глубины. — Тебя. Я хочу трахнуть тебя. Я хочу быть в тебе так глубоко, чтобы это стёрло все воспоминания о других. Я хочу, чтобы ты дошла до отчаяния, потерялась, пока моё имя не станет единственным именем, которое ты будешь выкрикивать. Он был настолько твёрд, что она чувствовала, как он пульсирует; так восхитительно, болезненно, возбуждающе, что он входил в неё с пылом, не похожим на безумие битвы. Но она крепко держалась за его шею, и по мере того, как приближалась её собственная кульминация, Лирика уже чувствовала начало конца для него. Она приподняла бёдра и опустила их обратно одним плавным движением, быстрым и отработанным, и обхватила член любовника. Лирика подумала, что он мог что-то сказать в ответ, но что бы это ни было, он сбился на резкий вздох и стон. Её тело сжалось от боли, дыхание перехватило, и она задрожала в наполненной паром ванной. Он вздрогнул в ответ, и на его беду она снова намертво обхватила его и сжала. Астарион всхлипнул, и пригрозил ей смертью. — Думала, что тебе это может понравиться, — она тихонько рассмеялась себе под нос и проделала это ещё раз. Она наблюдала за тем, как меняется лицо возлюбленного, как он откидывает голову назад и закрывает глаза; выражение его лица было почти мучительным, когда он снова и снова входил в её тело. Он стонал, не сдерживаясь. Серебристые волосы метались во все стороны, и из всех выражений, которые Лирика видела на лице Астариона за время их совместной жизни, это было совершенно другим. Потому что это вообще не было похоже на выражение лица; это было просто его лицо. Её имя вырвалось из его уст медленным задыхающимся звуком. Лирика наклонилась вперёд, кусая его и оставляя следы зубов на ключицах; укусы переросли в поцелуи и прикосновения губ к коже, плечам, шее, лицу — всему, до чего она могла дотянуться. Любой другой человек, конечно, назвал бы это поцелуями, но влюблённые знают лучше. Когда Лирика наклонилась вперёд и поцеловала Астариона, он отшатнулся. Его кулак впечатался в бортик ванны, и она треснула. Но эльфийка едва успела опомниться, как её любовник резко подался назад и заскрипел зубами в совершенно диком стоне, так что к своему восторгу она смогла увидеть, как он кончает. Он резко выгнулся, его лицо исказилось в восторге и негодовании, которое мог испытывать только Астарион: он одновременно и жаждал, и противился тому безумному удовольствию, которое разливалось по всему телу, когда его настигал оргазм. Лирика чувствовала, как он пульсирует внутри неё, как каждая волна его высвобождения заставляла его тереться об неё в беспомощных рефлекторных толчках, когда его тело отвечало на её требования и отдавало всё до последней капли своей сущности её потребностям. Это было идеально. Он был само совершенство. Лирика впилась ногтями в отметины на его плечах и с исступленным криком последовала за ним в бездну, во второй раз за день.