Воистину, город любви

15. «Гидродракон, гидродракон, не плачь». Кто придумал эту дурацкую, пошлую присказку? — думает Нёвиллет, когда в первых рядах театра в голос рыдает женщина. Её муж только что пал под мечом Клоринды. Зрители давятся вздохом и пораженно молчат, отчего её отчаянный плач — единственный слышимый звук. Он отталкивается от стен эхом, опухолью распространяется вверх по рядам — кто-то утирает собственные слёзы с ней в унисон. Вот только Нёвиллету пусто. Он еще совсем молод и не научен эмпатии, и человеческие эмоции не могут пробить стену его равнодушия. Кто вообще решил, что драконы умеют плакать? — думает Нёвиллет, когда прогуливается по безлюдной улице под дождём. Ему все так же пусто, но к этому чувству прибавляется нечто, им нераспознанное. Нечто, что роет в нём глубокую яму ржавой лопатой. Он ещё не знает, но подозревает, что виновник плохой погоды — он сам. Они ведь никогда не видели моих слёз, — думает Нёвиллет, когда вчитывается в дело повесившейся мелюзины. За окном льет ливень, и он больше не может отрицать собственную боль, но его глаза сухи. Только тяжелый ком периодически подкатывает к горлу. И всё-таки, как же глупа эта присказка, — думает Нёвиллет, вжимаясь мокрым носом в плечо герцога. Чужие ладони — шершавые и мозолистые — наглаживают его по спине, и почему-то это простое действие заставляет его плакать сильнее. Фокалорс мертва, начертан Ризли век, и юдекс, ныне глава Фонтейна, осознаёт, что для него это слишком много. Впервые за пятьсот лет он не уверен, что в силах эту ношу вынести. 16. Невиллет не выносит нецензурную брань. И Ризли, который детство провёл в неблагополучном районе Фонтейна, а отрочество и зрелость — в тюрьме, никак не может с этим смириться. Сначала он даже пытается доказать, что весь этот сборник крепких ругательств, напечатанный у него на подкорке несмываемыми чернилами, как нельзя лучше передаёт всю гамму его эмоций — никакие другие слова с этой задачей не справятся! «Вот ты возвращаешься в кабинет после тяжелого рабочего дня, лезешь за последней коробкой чая, чтобы выпить горячего — не горячительного! — перед сном, а коробка опрокидывается на тебя. И вот ты весь в заварке, понимаешь, что никакого чая ты сегодня не выпьешь, да ещё и мыться теперь надо, и подметать… А чай был дорогущий, из той самой лавки с иностранными продовольствиями. И никакие «какая досада!» ситуацию не спасут, а вот: да ёб твою…» Он не договаривает, потому что юдекс — как всегда — морщит свой аккуратный ровный (и ни разу не сломанный) нос, касается пальцами виска, будто его снова мучают мигрени. И ведь у него даже матери нет — было бы на что обижаться! Неженка. Ради этой неженки Ризли искренне старается держать рот под замком. Силится не выражаться в его компании, а потом, спустя пару месяцев, замечает за собой, что облагородился: даже заключённые порой подтрунивают, кличут интеллигентом. Какая досада! 17. Одним тёплым летним вечером Ризли узнал, что Нёвиллет не любит морепродукты. — Нагрейте воды в какой-нибудь кастрюле покрупней, — с порога заявил он, наспех стаскивая с ног ботинки. В руках подоспевшего на звук открывающейся входной двери юдекса оказался увесистый непрозрачный пакет. — Будем готовить ужин. Герцог всем сердцем любил их нечастые встречи в стенах судейского поместья. В такие дни Нёвиллет распускал персонал, и они оставались одни, чтобы предаться приятной компании друг друга. Без лишних свидетелей. Кому, как не служителям закона знать, что свидетели долго не живут. Юдекс опустил пакет на столешницу, но заглядывать в него не решился — как всегда, чрезмерно тактичный в вопросах чужого личного пространства. Только посмотрел на Ризли с плохо скрываемым во взгляде интересом. — Что Вы принесли? Герцог не стал растягивать интригу и торжественно вывалил из пакета два пакета поменьше. — Я долго думал, чем таким эдаким можно угостить птицу такого высокого полета, как Вы, — Нёвиллет едва заметно смутился и, не зная, куда деть руки, на этот раз освобожденные от перчаток, заправил за ухо прядь волос. — Удивить Вас мне определенно не удастся, но я попробую. Когда вода вскипела, он раскрыл один из пакетов и вывалил в кастрюлю не меньше килограмма крупных креветок. Те вмиг потонули на дне, глядя будто бы прямо на мужчин своими мертвыми круглыми черными глазками. Ризли пошлепал ладонью по второму пакету. — Здесь крабовое мясо. Честно говоря, я не очень смыслю в его приготовлении, поэтому будем импровизировать. Нёвиллет безмолвно замер над кастрюлей. Он подал голос лишь тогда, когда герцог слил воду и схватился за одну из креветок. — Может, мне лишь чудится, но у них такие грустные глаза… — Не стоит об этом задумываться, сомневаюсь, что в их маленьких мозгах помещается разум, — беспечно ответил Ризли и оторвал креветке голову. — Умеете их чистить? Насколько я понимаю, всё не так сложно. Нужно только избавить их от панциря, — вслед за головой в мусорное ведро отправились лапки, а затем и упомянутый панцирь. — Не думал, что они так воняют. За окном заморосил дождь. — Ризли, я прошу у Вас прощения, но я не смогу их есть, — Нёвиллет отвернулся, будто разделывание креветок у него на глазах причиняло ему неимоверную боль. Ризли выронил тушку очередной несчастной. Он потратил столько денег, чтобы впечатлить юдекса, но вместо этого только расстроил. Оказалось, так же, как некоторые люди, жалея зверушек, не едят мясо, гидродракон не мог позволить себе употреблять в пищу морских жителей. Герцог так и застыл над тарелкой очищенных креветок: вот незадача, он ведь полагал, что все происходит ровно наоборот. И что теперь с ними со всеми делать? Позднее, после долгих уговоров, Нёвиллет все-таки наколол на вилку креветку, с настороженностью её прожевал, и лицо его преисполнилось скорбью. Дождь за окном усилился. — Вкусно… 18. — Что ж, месье Невиллет, могу поздравить Вас с повышением? — Ризли трёт грязные от ржавчины ладони друг об друга, далее — о штаны, и улыбается, да только вот совсем не весело. — Теперь Вы для меня ещё более недосягаем. Загруженные службой по горло (а Невиллет так и вовсе — по самые рога), они и без того крайне редко находили время на встречи. Человеческая душа оттого нестерпимо болела да протестовала: герцог существо хрупкое и смертное, сколько ему отведено, неизвестно даже Селестии. Пятнадцать лет? Двадцать пять? При благоприятном прогнозе, быть может, даже тридцать-сорок. И сколько же раз им положено увидеться за эти годы? Особенно теперь, когда Невиллет взял на себя обязанности главы государства. Ризли, несомненно, был горд, но душа все равно тихонько стенала, забившись липким комом куда-то в поджелудочную. — Я даже удивлён, что после всего… Произошедшего… Вы нашли время на визит в мою скромную обитель, — он глядит по сторонам, включает-выключает граммофон, перекладывает предметы с места на место, но взгляда на юдекса не поднимает. Его заносит. — Если пришли выпрашивать права на крепость, смею Вас огорчить — пока я жив, тюрьма продолжит работать в автономном режиме. Голос Невиллета тих, но при том своей сухостью напоминает шипение масла на разогретой сковороде. — Ризли, не надо. Не сейчас. Герцог смотрит на него и видит, как тяжело он опирается на свою трость. Как ящерные глаза невидяще сверлят пол. Ризли видит, как давит на чужие плечи тяжёлая мантия; считывает по взгляду, как давит на серебристые виски вес приобретённой ответственности. И понимает: Невиллет действительно нашёл на него время. Ризли не знает всех подробностей, но осознаёт, что последние дни в жизни юдекса было бы преуменьшением назвать… трудными. И все-таки он пришёл. Он не находит в себе сил сказать ещё хоть что-то. Только подходит ближе, опускается на колени, чтобы помочь расшнуровать высокие сапоги, снимает верхнюю одежду… И волочит на диван практически на себе, чтобы уложить на декоративные подушки, безмолвно улечься сверху и ткнуться носом в бледную шею. Лучше уже ничего не будет. Чаще видеться они уж точно не станут, оттого душа его воет и заливается горючими слезами. Но герцог принимает это с завидным смирением. Главное, чтобы его персональное солнце продолжало — хотя бы иногда, изредка, по праздникам — ему светить. 19. Иногда Ризли подозревает, что он эгоистичен. Иногда он радуется осознанию, что из них двоих он покинет этот мир раньше. Умирать первым нестрашно. Конечно, его беспокоит возможная реакция Невиллета, но он уверен: Невиллет справится. Гидродракон не может горевать по смертному слишком долго. Невиллет непременно это переживет. Он слишком велик, слишком могуществен, а ещё до ужаса зациклен на собственных планах, словно подросток-максималист. Сердечные переживания никогда не являлись его приоритетом. Он плаксив, но со слезами со временем уходит вся боль. Юдекс, он же отныне глава государства, не станет плакать по нему непозволительно долго. Умирать первым нестрашно. По-настоящему страшно потерять любимого раньше положенного ему срока, но Ризли знает, что до того момента он просто-напросто не доживёт. 20. — Мои сны переполнены тоской по Вашему лицу! — декламирует Ризли, широкими шагами рассекая кабинет. Нёвиллет наблюдает за представлением с нечитаемым выражением лица. — Такому… — герцог щурится в попытках разобрать кривой почерк. — Такому доброму и красивому! Лицу! Не могу ждать! — он театрально ахает, на пятках совершает резкий поворот и вскидывает брови. — Обещаю, в этот раз я запомню Ваше имя! Ты сказал этому отродью своё имя?! Ты даже от меня его скрываешь! — Прекратите эту клоунаду, Ваша Светлость, — о, Нёвиллет очень недоволен. Это заметно по его закрытой позе, сжатым в нитку губам и строгому взгляду из-под ресниц. Но Ризли успокоиться никак не может — прямо с того самого момента, как он обнаружил письмо от некого «Белого Ландыша» в столе многоуважаемого юдекса. — Я смотрю, ты письма подобного содержания хранишь при себе, — щурится он. — Прямо-таки важная макулатура? — Сначала я вовсе подумал, что это ты решил надо мной подшутить, так как письмо пришло из крепости, — Невиллет не оправдывается, нет. Он, скорее, даже не понимает, что именно так разозлило герцога. — Поэтому сохранил, а потом забыл напрочь. Да и что в этом письме такого?.. — Действительно, что такого? У тебя, безусловно, красивое и доброе лицо, — Ризли размахивает несчастной бумажкой. — Но этот твой ландыш не имеет права на твое лицо посягать. Оно моё. Нёвиллет всё ещё не понимает, а потому хмурится. — Если ты подозреваешь меня в неверности… — во взгляде потемневших лиловых глаз такая обида, что Ризли себя одёргивает. Он укладывает письмо на стол, обхватывает ладонями тонкую талию. — Я не злюсь на тебя, mon amour, и всесторонне тебе доверяю. Однако, наличие конкуренции меня не радует. К тому же, письмо будто написано одержимым человеком. На твоем месте я бы усилил охрану, — он глядит на несчастную бумажку с презрением. Юдекс расслабляется в его руках, не говорит больше ничего, только сухими губами касается шеи. Ризли фантазирует, с каким неописуемым счастьем он оборвет с «Ландыша» все цветочки. *** Некто в кабинете Юдекса надрывается так, что дребезжат стены. Ризли, сорвавшийся с собственной работы по просьбе мелюзин, открывает дверь как раз в тот момент, когда щупленький парнишка лет двадцати пяти драматично тычет себе в грудь револьвером. — Без Вас мне жизнь не мила! — восклицает он, а Нёвиллет хлопает ресницами в недоумении. Их с герцогом взгляды пересекаются. — Лучше я убью себя, чем буду Вами отвергнут! — Парень, ну-ка завязывай, — Ризли пытается перехватить чужие руки, но не успевает: несносный поклонник резко разворачивается, в испуге направляет оружие прямо на него. Юдекс, всё это время соблюдающий отстраненное спокойствие, дергается. Звучит выстрел. — Ай. — герцог с неудовлетворением смотрит на механическую перчатку. Железная ладонь сжимает пулю, а следом другая рука — человеческая — сжимает горло нарушителя спокойствия. Ризли укладывает его грудью прямо на стол Юдекса, жестко хватает за волосы. — И это Ваш любовник, месье Нёвиллет? — он брезгливо вглядывается в чужое лицо. — Вас привлекают жиденькие усики? — Довольно, Ризли, — гидродракон оправданно строг. Удивительно, что ему удается удержать маску безразличия на лице — только что на его глазах едва не убили любовь всей его жизни. «Белый Ландыш» — что вообще за дурацкое, пошлое прозвище? — срывается на гневные слезы. Размыкает губы, кажется, чтобы что-то сказать, но не говорит ни слова, потому что хватка в его волосах усиливается. — А я говорил — усиль охрану, — он не без удовольствия царапает короткими ногтями чужой затылок. Ухмыляется Нёвиллету. — Отправлю его в следственный изолятор. Видимо, кто-то уж больно соскучился по тюрьме. Он так и уходит, крепко удерживая поклонника одной лишь рукой. Нёвиллет провожает его нечитаемым взглядом. Ризли не может скрыть своего удивления, когда над Фонтейном сгущаются дождливые тучи. *** — Да он больной на всю голову, — Ризли распахивает окно, крутит в руках портсигар. Невиллет хмурится. Он терпеть не может запах сигарет, тем более в его кабинете, но сейчас у него не хватает сил на нравоучения. — В первый раз он совершил кражу лишь с целью быть судимым тобой, а в тюрьме только и грезил о новой встрече, — герцог делает паузу, чтобы хорошенько затянуться, а заодно дать себе возможность подготовиться к реакции Невиллета на его следующие слова. Когда ему передали информацию с допроса, он думал, что собственноручно сломает парнишке шею. Архонты, а ведь ему придётся регулярно видеть это ублюдское лицо в стенах Крепости… — Он планировал жестоко расправиться с парочкой мелюзин, а потом заявиться к тебе с чистосердечным, — он пытается произнести это как можно более небрежно. Юдекс каменеет. — Хотел тронуть то, что дорого именно тебе, чтобы вывести на эмоции. Чтобы ты был как можно более суров к нему на суде. В идеале — чтобы покарал его собственными руками. Тяжёлый взгляд ящерных глаз прибивает к полу. — Он?.. — Нет, — торопливо отрицает Ризли. Мотает головой. — Кишка у него тонка, ничего сделать он не успел. Решил заявиться к тебе, устроить представление, совершить самоубийство у тебя на глазах… Чтобы ты его пожалел, а то и спас. А тут я. Я в его планы не входил. Дождь за окном усиливается. Невиллет устало трёт лицо ладонями, и герцог очень хочет спрятать его от этого жестокого мира в своих объятиях. — Любовь не должна быть такой разрушительной, — в голосе юдекса глухая, физически ощутимая печаль. — Как можно извратить, изуродовать такое светлое чувство? Я… — он прочищает горло. — Полагаю, это обстоятельство отдалило меня от понимания человеческой сути. И если бы он не промахнулся и попал в тебя… — Он-то? Этот хлюпик? Я тебя умоляю, — Ризли, посмеиваясь, тушит окурок. Невиллет не разделяет его веселья, глядит серьезно, и его глаза влажно блестят в полумраке. — Ну что ты? Позднее юдекс засыпает у него на руках, успокоенный чужой лаской, и Ризли долго всматривается в его лицо, фантазируя о кровавой расплате. 21. Ризли ревнив, а еще очень мнителен. А потому ему не нравится видеть в отдалении Невиллета, который уж очень мило беседует о неизвестном с гостем из далекого Ли Юэ. О, конечно, он знает, кто это. Он узнаёт господина по золоту глаз, по гордой осанке, по твёрдой поступи. Это не человек, и Невиллет однажды известил его об этом. Впервые Ризли мог видеть Моракса лично. Ризли очень ревнив; до сумасшествия. А потому позже между ними и происходит эта нелепая, болезненная для обоих ссора. — Да я всё понимаю, — он отмахивается с особой небрежностью и на юдекса даже не смотрит. Следующие его слова звучат до безобразия двусмысленно. — Давние — уж очень давние — знакомые, все такое. Долгожители. Да и смотритесь вместе неплохо… — Ваша светлость, я Вас не понимаю, — голос его собеседника суров и низок, словно герцогу выносят очередной приговор. Но Ризли знает, что, заглянув в чужие глаза, может обнаружить в них совсем не то, чего ждет. — Да все Вы понимаете, — он сам звучит жестко и колюче и ничего с собой поделать не может. — Я-то умру, и его рыжий мальчик тоже. Пустяки ведь. А вы двое будете жить. Может, изначально нужно было выбрать друг друга? Он слышит, как Невиллет поднимается с кресла, слышит, как он стучит каблуками по металлическому полу крепости. А потом слышит звук пощечины — и лишь запоздало чувствует боль. Когда он поднимает глаза, в кабинете уже никого нет. Он ещё не понимает, какую боль причинил юдексу своими словами. Возможно, он поймёт это позже, когда вырвется наружу, наверх, и тут же попадёт под ливень. И немедля поспешит за его любимыми цветами. *** Замученную душу герцога разрывают когтистые лапы, когда он на лифте спускается в крепость. Юдекса в его кабинете он не застал — Седэна пообещала сообщить Невиллету о его приходе, а также взяла под свою ответственность букет цветов, который оказался едва ли не в два раза больше её самой. Ризли боится, что Невиллет вовсе больше не захочет его видеть. Он настолько боялся его потерять, что самолично же и оттолкнул своей глупой ревностью, своими подозрениями. Собственная обида быстро сменилась колючим чувством вины. Он не должен был выплескивать всё это на юдекса. Невиллет никогда не должен был узнать, насколько герцог недоверчив и подозрителен, насколько притом он болен и жалок. Таким он теперь и вовсе гидродракону не нужен — мало того, что беспомощно смертен, как дворовый беспородный пёс в руках человека, так ещё и травмирован весь до основания. Обуреваемый тяжёлыми мыслями, он закрывается в своём кабинете, подходит к столу, чтобы включить граммофон и грузно увалиться в кресло, да так и застывает, не в силах двинуться с места. Поверх тюремной документации на столе лежит невиданная им ранее записка, а кроме того — цветы, но вовсе не те, которые он оставил Седэне. Совсем другие — сверкающие бутоны радужных роз, по краям украшенные высушенными водорослями. Почерк Ризли узнаёт сразу. Хватается за бумагу с жалким отчаянием, набирает в лёгкие побольше воздуха и взглядом летит по строкам. «Ризли. У меня было время подумать над твоими словами. Не могу скрывать, что они глубоко ранили меня, ровно как твое недоверие ко мне. Вначале, проанализировав ситуацию, я было решил, что ты ставишь под сомнение мои чувства, потому как я дал тебе для этого повод, однако позже я осознал, что я перед тобой ни в чём не виноват. Ровно как и ты передо мной, Рио. Я сожалею, что мне потребовалось столько времени, чтобы понять твою боль. Я люблю тебя. Я должен был сказать это ещё тогда, но вместо этого я поднял на тебя руку, а после ушёл, тем самым наверняка породив в твоей душе ещё больше беспокойств и сомнений. Я до сих пор не в состоянии простить себе данный проступок, и ничто не может являться мне оправданием. Я люблю только тебя, не взирая ни на что. Касаемо Моракса… С той же самоотдачей он любит Чайльда, хотя отдаёт себе отчёт в том, насколько болезненно ему будет с ним прощаться. Я солидарен с ним в этом. Я выражаю глубочайшую надежду, что эта глупая, бессмысленная ссора не отняла тебя у меня. Меньше всего я хочу потерять тебя ранее положенного судьбой срока. Ризли, пожалуйста, прости меня. Я повторю тебе все это при личной встрече, как только завершу неотложные дела. И как только наберусь для этого достаточно отваги. Полагаю, мне будет очень стыдно смотреть тебе в глаза. Я непременно докажу тебе, что ты можешь мне доверять. До скорой встречи, Нёвиллет». И в этот момент, читая записку, Ризли любит его так сильно, что это физически больно. Он улыбается сквозь слёзы и оглаживает лепестки цветов, наощупь такие же нежные, как бледные руки юдекса. Он непременно научится доверять. 22. Как-то раз Ризли не всерьёз, играючи спросил: — Если ты вернул себе силы, теперь ты, получается, можешь превратиться в дракона? — Я не уверен, — Невиллет крепко задумался, нахмурил светлые брови. — Я был рождён в человеческом обличии изначально и никогда не пробовал… Не представляю, как это делается. — Вау, месье Верховный судья хоть чего-то не представляет? Исторический момент, — герцог хрипло рассмеялся и ради шутки посоветовал: — Попробуй медитацию. ~~~ — Месье Невиллет? — Ризли прикрыл за собой дверь, пробежался взглядом по просторному кабинету и искомого не обнаружил. Странно, Седэна не предупредила, что юдекс отошёл… Он присел на край дивана, решив подождать. Побарабанил пальцами по колену в нетерпении. И подскочил с места, когда со стола со звоном что-то упало. Следом послышался странный звук, напоминающий наполовину урчание, наполовину шипение. Герцог несколько опасливо подошел ближе. И опешил. По столу из стороны в сторону металось нечто. Чешуйчатое, хвостатое, языкастое, да только настолько крохотное, что Ризли даже испугаться не успел — расхохотался и подставил ладонь. Существо уместилось на ней почти полностью. — Ящерка, — нежно позвал герцог и ткнул пальцем в чешуйчатую макушку. Тонкий синий хвостик обернулся вокруг его мизинца, а маленькие ящерные глазки уставились с обидой. Прямо-таки читалось в них: «Чего смеёшься? Я ещё вырасту!» — Ладно-ладно, не буду смеяться. Ты большой и страшный, честное слово, — он приблизил ладонь к лицу, чтобы рассмотреть дракончика повнимательнее, и в щеку немедленно ткнулся длинный язык. — Щекотно же! Конечно, он воображал, что в драконьем обличии Невиллет будет куда более внушителен и грозен. Эта козявка могла сразить противника максимум своим очарованием, а так — сама нуждалась в защите. Невиллет пробрался по руке к плечу, сполз к груди — Ризли заботливо придержал — и затих. Наверняка он потратил на превращение немало сил и нуждался в отдыхе, чтобы восстановить энергию и вернуться в прежний вид. Герцог прижал его к себе покрепче на манер матери, обнимающей младенца, и вместе с ним вернулся на диван. Пока юдекс настолько уязвим, Ризли будет преданным псом сторожить его покой. 23. Когда Ризли хмурится и держится рукой за сердце, Нёвиллет чувствует, как пропускает удары его собственное — драконье. — Что такое? — Всё в порядке, — герцог отмахивается, тянет побледневшие губы в улыбке, но выходит кривой оскал. Его речь невнятна. Юдекс изучил много литературы, и сейчас в лице напротив ему чудятся верные признаки инсульта. Когда Ризли жмурится, пока Сиджвин перевязывает ему раны на животе, Нёвиллет сидит рядом и чувствует себя бесполезным. Он не смыслит ничего во врачевании, его максимум — глотать сгустки собственной энергии, чтобы исцелиться в бою. Его энергия не исцеляет других — он проверял. Остается надеяться на силы самого герцога. Когда Ризли плачет от боли, Нёвиллет может только причёсывать пальцами его волосы, похожие на вороньи перья, и молиться ненавистным архонтам. Сиджвин бормочет что-то про межпозвоночную грыжу. Юдекс продолжает бормотать молитвы. Нёвиллет всю ночь не спит, вслушиваясь в его дыхание. Ему страшно. Страшно только подумать, что однажды это дыхание прервется, замрет заледеневшей птицей в легких, а следом остановится биение сердца в чужой груди. Нёвиллет знает, что это неизбежно. И, о, Бездна, как же он боится, что смерть придёт за Ризли раньше положенного.