save me from my self-destruction

— Я заебался тут сидеть. Курить хочу.     Феликс воротится на стуле, а Хван сразу понимает к чему он клонит. Но выходить с ним посередине пары на улицу он не будет. Прошлый раз они получили по башке за такое.    — Ты всегда курить хочешь.     — И есть хочу.    — С этим соглашусь. Я сегодня с собой ничего не взял.   И это правда было большой ошибкой. Конец месяца, а денег на карте категорично мало. Даже булочку купить не сможет.   — Пошли после пары шаву купим, — от этих слов Хёнджин готов заплакать.    — Я тебя расцелую, если ты её купишь.    Ликс только довольно улыбается.    На лавочке за поеданием бездомных котов и в сигаретном дыму пролетает предложение послать последнюю пару к чертям. Хёнджин всегда отказывал, потому что учёба важна, но сейчас корчит такое недовольное лицо, представляя, как идёт обратно в уник, что соглашается.     — Вот и замечательно.     Феликс спокойно не сидит. Подскакивает с места, топчется на асфальте, то ли танцует, то ли пытается закопать окурок в снегу. Достаёт ещё одну сигарету и напевает под нос что-то. Хёнджин же упивается шаурмой, хоть и пальцы мёрзнут. Феликса он всё же расцеловал. С утра не ел, почти опоздал и в спешке забыл обед. Он сто раз в голове прокрутил это и ругал себя за то, что забыл. Феликс буквально спас.     — Ты такой смешной, — Ликсу забавно.     — Я голодный как чёрт.     Феликс хихикает и разводит руки. Вверх в стороны. Наклоняется и откусывает у Хвана добротный кусок, и все овощи вываливаются. Хван матерится, потому что испачкал куртку, а Феликс смеётся.     — Боже, ты такой неаккуратный.     Хёнджин смотрит с таким возмущением.     — Это кто неаккуратный?    — Ты. Ну вот посмотри. Весь испачкался, — Феликс показывает совсем не на куртку, а на его щёки. — Вот здесь и здесь. Дай помогу.    Он наклоняется совсем близко и слизывает соус с щеки. Ведёт губами, но Хван выставляет перед ним руку.     — Мы перед уником сидим. Там, кажется, наши одногруппники идут, — показывает пальцем куда-то в сторону. Феликс даже не оборачивается. Это почти раздражает. Почему Хёнджина продолжает волновать это? — А ещё у меня шава во рту.    — Забей.     Целует, пока Хван отвлекается и всё. Работает всегда. Потому что ему отвечают. И нет в мире ничего лучше.    Хёнджин закатывает глаза и продолжает есть.     — Хочу в парк. Там сейчас так снега много, — проговаривает Ликс между делом.    — Пошли. Только зайдём куда-нибудь сначала? Погреться нужно.     В парк они приходят почти на закате. И правда вне дорожки снега по колено. Такой белый и блестящий на солнце. Феликс в восторге. Улыбается ярче, чем снег. Прыгает в сугроб и Хёнджин понимает, что в жизни не видел человека довольнее.     Он не любил снег, но его тянут за собой. Устоять было сложно, а ходить практически невозможно. Но Феликса это волновало мало, потому что носился он как бешеный. Старался лепить снежки, но снег совсем сухой. Только плавился в руках и заливался в рукава.     Хван всё ещё старался хотя бы не упасть, но пропустил тот момент, когда на него налетают и сбивают с ног. Он с головой проваливается в снег. Снежинки попадают везде куда можно. За шиворот особенно много. Хёнджин и забыл, насколько это холодно. Последний раз он так лежал в снегу ещё в детстве.    — Феликс, я тебя тут закопаю.     — Тебе сначала нужно будет подняться.    Это и правда оказалось сложно. Ликс прижимал его всем телом. В это время солнце садится совсем рано и быстро. Их освещали только фонари где-то далеко. Изо рта хлещет пар, а ботинки промокли.    — Ну давай, сделай это.    — Что? — Феликс так смотрит, будто совсем не понимает.    — Поцелуй меня уже.     А целовались они долго. Жались друг к другу сильнее. Пальцы красные и дрожат, а губы влажные.     — Я так тебя люблю, — с глупой улыбкой говорит Феликс и откидывается рядом, ищет руку Хёнджина, чтобы согреть в своём кармане, полного снега.    — Ликс, не кидайся такими словами, — а сам улыбается.    — Но это правда, — вдыхает полной грудью морозный воздух. — Скажи мне тоже.    Хван молчит, а Ликс выжидающе смотрит. Бессмысленное слово «люблю», но почему-то важное. Оно ему не нравилось. Но раз Феликс просит, то говорит:   — Я люблю тебя, Ликс.     И Феликс светился ярче фонарей. Снова забивается сверху и целует. Так чувственно. Хван обнимает всё сильнее. И правда любит. Кости скрепят от того, насколько сильно.     — Ты делаешь меня слишком нежным.     Хёнджин зовёт к себе, чтобы быть ближе. Оба промокли до нитки. Хван идёт и трясётся. Ветер вечером особенно холодный.     Дома командует закидывать все вещи в стирку и в душ. Болеть не хотелось.     Они никогда не менялись одеждой, хоть Феликс и хотел. Ему нравились мысли, что Хёнджин будет носить его кофты, а Феликс его. Хван почему-то был против. Максимум они менялись одеждой на ночёвке. На одну ночь. Феликс так любил эти моменты.      И вот. Сейчас Хёнджин протягивает сменную одежду. Свою одежду. Феликс поглядывает на свою в стиральной машинке и надеется, что она не высохнет до утра. Ему так хотелось забрать с собой эту футболку.     У Феликса когда-то проскользнула мысль, что он хотел бы пользоваться тем же парфюмом, что и Хван. От него всегда так по-странному приятно пахло. Но какого же было его удивление, когда он сказал, что не пользуется духами. Сказал, что, скорее всего, так пахнет кондиционер для одежды. Он был до одури вкусным.     После такой прогулки Хёнджин чувствовал себя приятно уставшим, а Феликс будто только что родился. Включил музыку по просьбе Хвана потише и крутился по комнате. Задавал разные вопросы, рассказывал истории, пересказывал сюжет недавно просмотренного фильма, перескакивая с одного к другому.     — Чего ты боишься?    Вопрос звучит совершенно неожиданно. Хёнджин задумывается слишком серьёзно. Детские страхи давно уже его не тревожили, тогда что?     — Наверное, остаться одному. Как бы я ни говорил, что люблю одиночество, но я бы ни за что в жизни не хотел бы остаться один.    Феликс падает рядом на кровать, обнимая.      — Я никогда тебя не брошу, обещаю.      Такое невозможно. Тупое обещание. Нельзя оставаться с одним человеком на протяжении всей жизни. Хёнджин как-то грустно улыбается, осознавая это. Но ему хотелось верить. Верить всем сердцем и душой, что Феликс не оставит его.    Мир в такие моменты кажется ярче под маленькими огнями гирлянды, чем под солнцем.    ///    Хёнджин целый день на ногах. Тяжело вздыхал, смотря на часы и молился о моменте, когда сможет лечь в кровать.     Они подняли квартплату. При всем уважении, но эта однушка в старом доме не стоит таких денег. Он думал найти другую квартиру, но подходящих вариантов нет вообще. Все же аренда его нынешнего жилья была всё равно ниже, чем у более-менее подходящей. Какой ужас.      Хёнджин думал, что ничего страшного не случится, если он возьмёт на пару смен больше. Так он ещё не ошибался. Он и так уставал, а теперь домой приходил убитым. Хёнджина уже тошнило от запаха кофе и прилипчивой улыбки на лице. Университет, стойка, кофе машина, тряпка и грязные столы.     — А Феликс где? — спрашивает Сынмин, отвлекая от натирания стаканов.    Как же Хван рад тому, что сегодня смена именно с ним. До этого он редко когда попадал на смены с кем-то другим, но сейчас чаще и это не особо радовало. С Сынмином он чувствовал себя комфортнее. В последнее время они как-то сдружились.      — Дела какие-то. Не может он постоянно рядом со мной таскаться.    — Вы не поссорились? Выглядишь подавленно.     — Я устал. По ощущениям мне нужно поспать неделю, не меньше, — Хван устало трёт переносицу. — Каждый день одно и то же. Шарага, работа, домой сразу спать и по кругу. Свободен только в воскресенье, но этого маловато будет. Ещё и Феликс...     — А с ним что?     – Давно с ним нормально время не проводили. А хочется, знаешь. Но увы. У меня нет ни сил, ни времени.    — Выходной возьми. Не уверен, что его будет достаточно, но, честно, на тебя смотреть больно, — и Сынмин прав. Выглядеть он стал хуже.    Хёнджин вздыхает. С Феликсом они и правда виделись реже. Хёнджин пропустил тот момент, когда всё опять пошло по пизде.     Руки по-дебильному начали дрожать, когда он читает сообщения от Феликса. Хван хотел себя ударить.    piece_of_peach: приедешь поскорее, пожалуйста?    Блять, блять. И как он не смог заметить? Состояние Ликса и правда менялось, но он упустил момент.     — Мне нужно будет сегодня уйти пораньше... Прикроешь?    Хёнджин смотрел на часы. До конца он точно не сможет сидеть спокойно.    — Насколько пораньше?     Сынмин тоже напрягся. Хван слишком резко изменился в лице, будто ему только что сообщили о смерти родственника.     — Сейчас. Мне нужно уйти прямо сейчас.     Сынмин только кивает с пониманием. Во всяком случае знает – Хёнджин в долгу не останется. А Хван с места срывается почти сразу.     Он знает, он понимает, ничего серьёзного за пару минут не произойдёт, но уже несётся по плохо освещённой дороге, чтобы успеть на подъезжающий автобус, но вместо автобуса сейчас едет в скорой. Он ненавидел зиму. Красиво, да, но для бега в летних кроссовках по льду не подходит. Упал и упал. Но вместо того, чтобы подняться, корчится на полу от боли в руке. Он и не знал, что ломать что-то настолько больно. Ужасно больно.     А в голове тысяча мыслей и голоса медработников рядом. Всё происходит так быстро, что он даже не до конца понимает, где и что произошло. Вокруг него суетятся, куда-то ведут, что-то говорят, опять куда-то ведут, и в итоге оставляют сидеть на кушетке. Слушая врачей, он и не подозревал, в какой ужасной ситуации оказался.     Нужно собраться.     — Алло? Мам, привет. Не занята?      — Привет, Джинни. Только с работы вернулась. Ты как там? Почему звонишь?      — Ну, тут такое дело... — рука мелко дрожала. — Я сейчас в больнице. Руку сломал, — он почти прожевал эти слова, будто начнут ругать. — Не могла бы ты приехать, пожалуйста? У меня даже паспорта с собой нет. Они отказываются пускать меня дальше приемного отделения.      — О боже. В какой ты больнице сейчас?      — Я тебе напишу адрес. И заедь ко мне, пожалуйста. Паспорт должен быть в черной сумке возле входа. Или в столе в верхнем ящике. Я не помню. Чёрт... Я... Они даже гипс наложить не могут без этого куска пластика. Сделали рентген и...     — Джинни, послушай. Тебе сейчас нужно успокоиться. Всё будет в порядке. Я сейчас позвоню отцу и мы скоро будем. Не переживай.      — Спасибо, мам.     Последний раз он лежал в больнице ещё в детстве. Он и забыл, как это напрягает. Все эти люди в больничной форме, запах сырости, спирта и пустота. Совершенно неуютно. Сидит на этой кушетке с временной фиксацией на руке, а в коридоре видит, как носится мед персонал.      lipton: у меня не получится приехать к тебе, прости.      piece_of_peach: почему?      lipton: я в больнице.      piece_of_peach: хреново.      Хёнджин издаёт истерический смешок. Это правда всё, что он скажет? Ему правда не интересно, почему он тут оказался? Серьезно? Рука болит ужасно, а пальцы трясутся. Не этого он хотел.      lipton: даже не спросишь почему?     piece_of_peach: может, ты говорить не хочешь.      lipton: издеваешься? lipton: предполагаю, что тебя это совершенно не интересует, но скажу.   lipton: я сломал руку.   lipton: без понятия, когда меня отпустят.   lipton: так что тебе придётся самому справляться со своими проблемами.     Феликс прочитал, но ничего не ответил. Прекрасно. Хёнджин почти на грани истерики. Он понимает, что Ликсу самому сейчас не лучше, но ведь Хван всего лишь хотел увидеть простое "поправляйся". Это так много? Почему Феликс не может это написать? Хочет хоть немного заинтересованности с его стороны. Или ему всё равно?     Хёнджин почти смеётся с этой мысли. Феликсу реально всё равно. Когда он в последний раз интересовался как у него дела? Когда он последний раз спрашивал, как он себя чувствует? Никогда. Феликс никогда у него не спрашивал. Их отношения, дружба, общение держались на тонких нитях общих приятных ощущений и проблем Феликса. Феликс не видел ничего дальше себя самого. Я, я, вечное я. Он говорил приятные слова, но до сути никогда не докапывался. А, может, Хёнджин бы и хотел распороть перед ним грудную клетку. Смотри, всмотрись получше, не одному тебе тут сложно.     Хван уже почти плакал, когда приехали его родители. А там уже и голова была другим забита.     — Врачи сказали, что ничего страшного ты не сломал. Сказали, что можно тебя отпустить, но я настояла остаться. Пару дней за тобой понаблюдают. Все расходы на себя возьмём.     — Не стоило.     Женщина сводит брови к переносице. Ещё как стоило. Хвана определили в палату, и он наконец смог лечь. Женщина присаживается рядом и спрашивает о жизни, а Хёнджин рассказывает и про квартиру, и про работу, и ужасается с того, как это всё звучит. Госпожа Хван тоже не была в восторге.     — А руку-то как умудрился сломать?    — На ступеньках поскользнулся, пока бежал на автобус.     — И куда же ты так спешил?    И Хёнджин поник. Он почти забыл, что должен был быть сейчас у Феликса, а не на больничной койке.     — Да так. Домой хотел поскорее.     Родители ушли, а он остался со своими тупыми мыслями. Он почти разрывался.     Хёнджин хотел винить в случившемся Феликса. Из-за него он тут. Но он же не виноват. Хёнджин сам решил бежать к чёртовому автобусу по льду. Феликс его не заставлял этого делать.      Но подстрекал к этому. Он просил приехать как можно скорее. Он знал, что ты сейчас работаешь, знал, что ты будешь переживать, но всё равно сделал это.    Он нуждается во мне. Он не виноват.   Виноват. Если бы не он, ты бы сейчас был дома. Но сейчас ты здесь и чувствуешь себя хреново. Он даже не может побеспокоиться о тебе немного.      У него есть причина вести себя так.     Ты оправдываешь его поступки болезнью? Он подонок. Он делает тебе больно. Как снаружи, так и внутри.    Феликс делает тебе больно.