Уходить надо на пике

      Утренний снег медленно падал с неба, покрывая уже заснеженные тротуары новым слоем блестящих снежинок. Арсений стоял возле подъезда, ожидая двух своих девчонок. То ли действительно сегодня настолько большой минус на улице, что ему приходится стучать зубами и топтаться на месте, то ли вся причина в ужасно нежеланном расставании. Попов уже привык, что часто ему приходится не видеть жену и дочь неделями, как только он понимает, что за ним начинается слежка. Привести шакалов к уютному и дорогому ему гнездышку очень не хотелось, потому и прибегал к крайним мерам.

Но сегодня ему особенно тяжело...

      Только он знает, почему именно этот перелет сковывает его сердце в ледяные оковы. Только он знает, что это расставание будет длиться очень долго.       Тяжело уверять Алёну, твердя ей лживое: "Я в скором времени прилечу"... Тяжело понимать, что как только его семье ничего не будет угрожать, то он снова возьмется за то, что так настойчиво крутится в его голове все эти дни. Киллерство не отпустит, оно навсегда проникает в глубины организма, дергая за ниточки черной души.       Хотелось курить. Хотелось втягивать в себя табачный дым, который будет медленно душить изнутри. Но нельзя. Он обещал Алёне не курить. Хотя бы сейчас для нее это должно быть так. Отложим это дело на потом.       Подъездная дверь запиликала и из-за нее на всех порах выбежала она — цветочек всей жизни.       — Папа! — Кьяра раскинула ручки в разные стороны, влетая в объятия опустившегося на корточки отца.       Девочка обнимала папу настолько сильно, будто пыталась утешить мысли взрослого человека, который старался улыбаться и делать вид, что время пройдет быстро.       Следом за дочкой вышла Алёна, катя за собой два чемоданчика: один — свой, второй — Кьяры. Поднявшись в полный рост, Арсений поспешил к жене, перехватывая багаж. По секундному взгляду, который Алёна могла разглядеть за мгновение, ей стало ясно все.       В леденящем душу лице присутствовала натянутая улыбка, которую выдавали грустные замерзшие океаны. Попов заморозил в себе все чувства, делая то, что должен.       Во двор въехало такси и, проезжая вокруг площадки, встало возле семьи Поповых. В душе появился скрежет, который мужчина умело подавлял, продолжая играть свою роль.       — Ну что, справитесь без меня? — задал Арсений риторический вопрос. И ему, и Алёне было совершенно точно ясно, что появляться в аэропорту ему рядом с семьей не следует. Слишком опасно это.       Девушка улыбчиво кивнула, беря дочь за руку. Сегодня не только Арсений делает вид, что все хорошо и это лишь короткое расставание, которое перельется в счастливую и нормальную жизнь. Расписываясь на церемонии бракосочетания много лет назад, она подписала себе приговор на одиночество, но все равно по-прежнему надеется, что душа ее мужа перестанет служить киллерству.       — Кьяр, залазь в машину, — Арсений нагнулся, поправил вылезшую черную челку из-под шапки, и нежно поцеловал дочь в лоб, проходясь теплой рукой, которую долго грел в кармане, по розовой щеке.       — Пап, ты же скоро прилетишь к нам, да? — наполненным надежды голосом с уже появившейся тоской спросила Кьяра, смотря в блестящие глаза отца.       — Конечно. Скоро я прилечу, и мы с тобой слепим там твоего снеговика. Обещаю.       Губы Арсения поджимались в тонкую линию. Он сам не понимал, как может настолько правдиво врать ребенку, но будущее пока для него самого остается загадкой, поэтому надо всегда надеяться на лучшее, каким бы оно ни было.       Кьяра потянулась к щеке отца, целуя его. Запах папиного парфюма приятно ударил в детский носик, и она послушно уселась в машину, старательно держа в голове отцовский запах.       Арсений прикрыл дверь, чтобы никто более не слышал то, что он сейчас намеревается сказать. Обхватив хрупкую талию, он прижал Алёну к себе, зарываясь носом в ее локоны, торчащие из-под шапки. Мир замер. Планета остановилась. Два взрослых сердца бились в унисон, чувствуя между собой еще одно, такое маленькое, но уже любимое.       — Я люблю тебя, — прошептал на ухо мужчина, заставляя пустить мурашки по спине.       — Я тебя тоже. Очень, — Алёна прикрыла глаза, поддаваясь своим ощущениям.       — Я смотрю, ты все поняла и без моих слов, я прав?       — Ты прав.       — Злишься на меня?       Алёна отстранилась, желая еще раз посмотреть в любимые глаза. Эти глаза настолько сильно заставляли ее дыхание учащаться, что в мыслях не появлялось ни одного сожаления. Она любит. Любит его так же сильно, как и он. Она принимает. Принимает его таким, какой он есть.       — Киллерство — это частичка тебя и твоей жизни. Если ты считаешь, что жизнь без него начинает угасать, то с этим надо что-то делать. Мы всегда будем тебя ждать. Ждать в безопасности, — Алёна вновь влетела в надежную мужскую грудь, осознавая, что придется отпустить. Отпустить не Арсения, а свои убеждения о семье и о счастье.       Поцеловав жену, Арсений мило улыбнулся и открыл дверь, усаживая Алёну рядом с дочерью. Машина тронулась, а вместе с ним тронулось сердце Попова. Лед треснул, мужские слезы хлынули из глаз, разрешая себе наконец проявить слабость.

***

      Открыв глаза, Антон не верил, что он все еще жив. Он не верил, что его не пристрелили во сне или не перерезали горло, избавляясь от проблемы самым бесшумным способом.       Оторвав от подушки голову, зеленые глаза посмотрели на шторы, сквозь которые уже давно светило солнце. В квартире стояла гробовая тишина. Видимо Арсения нет дома.       Организм еще толком не успел проснуться, а в желудке уже было заметное подташнивание, о котором Шастун старался не задумываться. Такие ощущения его сопровождают уже не первые сутки.       Неохотно поднявшись с кровати, длинное тело поплелось на обход квартиры. Выглянув в коридор, Антон понял, что дверь в комнату похитителя закрыта. Ну не может же он спать? Сколько вообще сейчас времени?       Задавшись вполне логичным вопросом, Шаст стал думать к каким часам идти: к тем, что на кухне, или к тем, которые висят в его комнате, но там темно. Возиться с шторами не очень хотелось, как и шевелиться в принципе. Все движения он старался свести к минимуму, на них у него просто-напросто уже не было сил, плюс вчерашняя борьба на кухне отняла все, что оставалось в его хрупкой фарфоровой копилке под названием: "Силы на крайний случай". Походу этот "крайний случай" наступил именно вчера, вот только никаких плодов эти усилия не принесли. Его все равно насильно накормили кашей.       От воспоминаний затошнило еще сильнее, поэтому Антон помотал головой, сбрасывая нежеланные мысли, и направился в светлую кухню.       Ноги ступали неуверенно, его шатало то ли от болезни, то ли от голода. Глаза прищурились, когда юнец оказался на пороге ненавистной комнаты, где ему находиться не хотелось больше всего. Но обход надо завершить, вдруг этот хищник притаился и ждет где-нибудь в тишине.       Взгляд упал на часы, на которых было:

13:12

      "Вот это я поспал", — про себя подумал Шаст, краем глаза замечая на столе бумажку, возле которой стояла небольшая баночка.       Любопытство толкнуло вперед, и через пару секунд Антон уже держал в руках записку, оставленную Арсением еще утром:

       "Раз ты это читаешь, значит выспался. Антон, я буду после обеда, а потому прошу тебя поесть кашу, которая стоит на плите. Подогрей в микроволновке столько, сколько сможешь съесть. Я проверю. Не вздумай только хитрить и смывать ее в унитаз. После еды выпей одну таблетку из банки, которая стоит на столе. Лечись."

      До ужаса ровный почерк продолжал намекать Антону на мысль о том, насколько страшный человек живет у него под боком. Педантичность этого мужчины проявляется в буквальном смысле во всем: от идеально выглаженной одежды, развешанной в шкафу на вешалках, до ложек и вилок в кухонном шкафу, которые всегда лежат исключительно раздельно.       Положив лист бумаги туда, откуда он его взял, рука подхватила баночку, поднося ее ближе к глазам. Парень внимательно вчитывался в название, которое ему ничего не дало. Тяжело выдохнув, банку поставили на стол, направляясь к плите.       Небольшая кастрюлька, накрытая крышкой, стояла на средней конфорке, выжидая своего часа. Открыв ее, Антон заглянул во внутрь, тут же кривя лицо от подкатившего рвотного позыва. Есть не хотелось совсем.       Отойдя от плиты как можно дальше, тело плюхнулось на стул, пялясь в леденящую душу записку. Вроде, в ней ничего такого нет, но мысль о том, что он — живая улика, которую рано или поздно убьют, сводила его с ума. Не хотелось ждать момента, когда этот холодный взгляд будет смотреть на тебя свысока, улыбаясь удачному плану. Какой убийца оставит свидетеля в живых? Разве что идиот.       Антон устал. Устал бояться и подчиняться. Он хочет вернуться в то время, когда он беззаботно бегал по Воронежу с друзьями, возвращаясь вечером к бабушке. Тогда было так спокойно, уютно и хорошо. Тогда не приходилось каждый день бояться за свою жизнь, заведомо зная, что его мучения лишь продлевают, отдаляя конец.       Рука сама потянулась к баночке с таблетками. Крутя ее в своих руках, Антон чувствовал, как жизнь в нем угасает. Он не видит смысла жить дальше, он не хочет умереть от рук какого-то придурка, помешанного на убийствах. Уж лучше закончить все сейчас. Самому. Быстро и безболезненно. Стать большим разочарованием для психа, которому так сильно хотелось увидеть угасающий свет в юных глазах.       Встав со стула, Шаст подошел к кувшину с водой и налил целый стакан. Захотелось в последний раз посмотреть на себя, от которого уже толком ничего не осталось.

╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸

      В ванной комнате, прикрыв за собой дверь, Антон вглядывался в свои острые черты лица, черные мешки под глазами, которые неимоверно устали от жизни. Таким себя он никогда не видел. Даже вчерашняя силой впихнутая каша не придавала его организму жизни. Он был живым трупом, который уже ничего более не чувствует.       Высыпав в трясущуюся ладонь всю банку, таблетки без раздумья закинули в рот, обильно запивая водой. Антон давился, плакал, но глотал. Борясь с самим собой, вопреки страхам и еще небольшому огоньку, желавшему все-таки жить, он хотел закончить свои мучения. Он больше не хотел ни под кого ложиться, быть запертым в квартире с постоянным чувством страха.       Присев возле ванны, до ужаса худое тело легло на бок, поджимая ноги к животу. Шастун прикрыл глаза, прокручивая все счастливые моменты своей короткой жизни. Он должен умереть счастливым.

***

      Попов поднимался на лифте, облокотившись спиной на стенку. Он смотрел на себя в зеркало, а видел там не себя. Он уже давно забыл кто он, потерялся в постоянном побеге за чем-то, что не приносит ему особого удовольствия, но хотя бы там он плавает как рыба в воде.       Лифт остановился на нужном этаже, двери открылись, и мужчина не спеша пошел к своей квартире, доставая из кармана пальто связку ключей. Подобрав нужный, Арсений вставил его в дверь и прокрутил.       Войдя в прихожую, Попов не удивился тишине, стоявшей в каждой комнате. Наверняка пацан лежит в своей кровати, смотря в стену.       Скинув с себя пальто, Арсений повесил его на вешалку и спокойно разулся, после чего направился прямиком на кухню. Надо поставить чайник. После таких душетрепещущих сцен хотелось чего-то бодрящего, а именно — кофе.       Набрав в чайник воды, его поставили на подложку, нажав на кнопку. Заглянув одним глазом в кастрюлю, Попов про себя обматерился, удивляясь как можно так долго спать. Другой причины на вид нетронутой каши он найти не мог.       Развернувшись лицом к столу, голубые глаза не обнаружили на нем банку с таблетками. Лишь развернутая записка, которую он оставил юнцу утром, лежала совсем не так, как положил ее он.       — Значит все-таки проснулся. Тогда какого хуя ты не поел? — пробубнил себе под нос мужчина, раздраженно срываясь с места.       Дверь, ведущую в комнату мальца толкнули. Давящая темнота не давала разглядеть мелочей, но четко давала понять, что Антона здесь нет.       — Да где ты блять? — раздражаясь еще сильнее, Арсений раздвинул шторы и заглянул в каждую щель этой комнаты.       Никого не отыскав, Попов пошел в единственное, пока еще не проверенное место — в ванную. Приоткрытая дверь и включенный свет с полной тишиной, исходящей оттуда, ничего хорошего сулить не могли.       — Антон? Ты тут? — Арсений хотел убедиться, что не застанет младшего в обнаженном виде, а потому подал голос, перед тем как позволит себе войти.       В ответ лишь послышалось молчание, заставившее брюнета напрячься. От парня можно ожидать все, что угодно. Рука легла на ручку и потянула дверь на себя резким рывком. Мужчина замер, округляя глаза от увиденного.       Антон лежал на коврике, сжавшись от боли, разрывающей его изнутри. Он не издавал ни единого звука, находясь уже почти в бессознательном состоянии. Рядом валялась банка из-под таблеток, а возле раковины стоял пустой стакан, принесенный из кухни.       — Твою мать! — Арсений схватил юнца за шиворот, таща к унитазу.       Открыв унитаз, мужчина подтянул парня повыше, нагнулся и сунул ему два пальца в рот, давя на корень языка. Тут же ответной реакцией стала рвота, которая привела Антона в чувства, заставляя задыхаться и паниковать. Руки впивались в брюки старшего, он панически хватал воздух ртом, не успевая сделать вдох. Арсений же был наоборот максимально спокоен, но это только снаружи. Придерживая младшего за спину, он следил за тем, чтобы тот не захлебнулся и не свалился на бок, падая от бессилия.       Лекарственная масса вылетала из организма фонтаном, царапая горло изнутри. Из зеленых глаз потекли слезы, которые им совсем не контролировались. Антон сильно пожалел о содеянном.       — Помо... ги... — склоняясь над унитазом, юноша готов был сделать все, что угодно, лишь бы ему облегчили состояние.       Попов не отвечал. Он смотрел своим холодным взглядом на затылок Антона, сдерживая агрессию к этому глупому поступку внутри себя.       — Арсений! Арсений! — позывов со временем становилось все меньше, и парень начал оглядываться по сторонам, пытаясь разглядеть сквозь мутные глаза того, кто на данный момент находится рядом. — Арсений!       — Ну здесь я. Что Арсений? Что Арсений? Суицидник значит? Умереть хочешь? — на удивление достаточно спокойно отреагировал мужчина, продолжая следить за состоянием парня.       — Мне страшно! Я умираю! Я хочу жить! Я не хочу умирать! Сделай что-нибудь! — пальцы вжимались в ткань джинсов похитителя, сжимая ее до белых костяшек.       — Страшно тебе? Жить хочешь? А что ж ты об этом не думал, когда горсть этой дряни выпивал, м? — замечая, что рвота закончилась, Арсений оттащил младшего от унитаза и нажал на кнопку смыва, закрывая его крышкой.       Тело подтащили к ванне и включили холодную воду. Мужская рука набирала в ладонь прозрачную жидкость, умывая лицо бледного пацана, не боясь замочить все вокруг. Ледяная вода приводила в чувства, капала на футболку, оставляя на ней подтеки. Постепенно становилось лучше, но страх продолжал стоять где-то за спиной.       — Я уст... ал... Я хочу жи... ть, но не так, — рука Попова, умывавшая лицо, ненамеренно прерывала объяснения юнца, который и так говорил из последних сил.       — И как же ты хочешь жить? — строго спросил старший.       — Я хочу быть свободным, — полотенце стянули с ближайшего крючка и промокнули им всю влагу с лица.       Взяв младшего за шкирку, Арсений потянул того по ламинату прямиком в его спальню. Он шел не быстро, стараясь случайно не удушить бестолкового мальчишку, но Антону это действие казалось неимоверно грубым.

╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸

      Тело швырнули на диван, продолжая покрывать его трехэтажным матом по себя. Арсений злился. Он никогда не понимал и не принимал суицида. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Это слабость. Слабость, на которую идут люди от чувства жалости к себе. Этого Попов терпеть не может. Он ненавидит слабых людей.       — Раз уж ты у нас суицидник, то теперь ты ни на шаг не выйдешь из этой комнаты. Убить себя тебе здесь нечем, разве что биться головой об батарею, так что наслаждайся четырьмя стенами, раз не умеешь себя нормально вести, — направившись к выходу, Арсений услышал позади себя хриплый голос, пытающийся что-то сказать.       — Пить... Воды... — просил Антон, лежа на кровати без сил.       Ничего не ответив, брюнет вышел, закрывая дверь на ключ. За любым действием следует наказание, а какое именно, Арсений придумает чуть позже. Пусть даже это наказание окажется самым страшным в жизни этого трусливого ребенка.

╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸

      Через некоторое время дверь в комнату вновь открылась. Антон лежал с закрытыми глазами, беззвучно что-то говоря еле шевелящимися губами.       Попов подошел к нему, садясь рядом на кровати. За это время он успел успокоиться и немного прийти в себя. Когда бы он мог подумать, что станет спасать от смерти уже в который раз своего свидетеля, от которого надо наоборот избавиться? Всего лишь стоило закрыть дверь и немного подождать, доверившись выбору парня.       Соломка прошла между сухих губ. Антон приоткрыл глаза, видя перед собой нечеткий силуэт. Лишь память давала понять, что перед ним сидит Арсений, который все-таки принес ему воды. Долгожданная жидкость жадно поглощалась, обволакивая рот и все внутренности, которые приходили в себя после произошедшего извержения вулкана.       — Поспи, — тихо сказал Попов, видя, что юнец насытился, но продолжает бороться со сном.       — Мне страшно, Арсений...       — И чего ты боишься?       — Я боюсь заснуть и больше не проснуться. Я выпил очень много таблеток. Я умру? — с паникой в глазах парень надеялся услышать обратное из уст человека, который наверняка знает, что будет дальше.       — От этих таблеток ты не умрешь. Все, что ты выпил уже вышло. Спи. Через два часа я приду тебя кормить.

***

      — Мы добрались, все хорошо... — Алёна увлеченно рассказывала о перелете и о том, как они доехали до мамы, пока мужчина готовил ужин для Антона, внимательно слушая любимый голос.       Прошло несколько часов с момента, как парень заснул. Периодически Попов заходит к нему, проверяя, все ли в порядке. Не очень хочется обнаружить в одной из комнат своей квартиры труп.       Интересный рассказ прервал голос Кьяры на том конце, просящий ей в чем-то помочь.       — Ладно, Арс, вечерком еще созвонимся. Пойду, надо раскладываться, — ласково сказала девушка, заканчивая разговор.       Попрощавшись, Арсений нажал на красный кружок, откладывая телефон в сторону. Пора идти кормить.       Оторвав тарелку от столешницы, мужчина направился в комнату к спящему юнцу.       — Антон, просыпайся, — не трогая измученное тело, Попов пытался добудиться до парня только голосом.       Разлепив глаза, Шастун осмотрелся, вспоминая все то, что было "до". Стало стыдно. Стало страшно и противно от самого себя. Как я мог такое сделать?       — Тебе надо поесть. Я принес суп. Он легкий: только картофель и бульон. Организму нужны силы на восстановление.       — Я не х...       — Хочешь. Иначе ты сам знаешь, что будет, — перебил Арсений, смотря на Антона неподкупным взглядом.       Подтянувшись повыше, парень сел и взял из рук мужчины тарелку. Ему впервые разрешили поесть в кровати. Раньше такое ему позволяла только бабушка, балующая его со всех сторон.

Бабушка...

      "Как она там? Волнуется, наверное..." — Антон опустил взгляд в тарелку.       Мало аппетитного. Золотистый бульон и мелко нарезанная картошка. А что еще он мог ожидать после отравления таблетками?       Зачерпнув ложкой совсем немного, он быстро положил еду себе в рот. На удивление все прошло достаточно гладко.       Ложка за ложкой. Антон ел даже с появившимся небольшим аппетитом, а Арсений строго, но в то же время с радостью на душе, наблюдал за происходящим с мыслью о том, что аппетит действительно приходит во время еды.

***

      После инцидента с таблетками прошло два дня. Все это время Антону выдавалось строго по одному белому колесику в день и контролировалось, чтобы тот его выпил. Арсений ходил за юнцом по пятам, следя за полосканиями и употреблением пищи. Еда стала гораздо проще проходить в пищевод, а оттуда прямиком в желудок. Тошнота сходила на "нет", что не могло не радовать Антона.       Только на третий день утро для юноши стало просто кошмаром наяву. Его разбудили толчком в плечо, заставили быстро одеться и вытащили на улицу, усаживая в машину.       Любой вопрос по типу: "Куда мы едем? Что случилось?", — оставался без ответа. Антон сидел на уже привычном переднем кресле, периферическим зрением видя все такое же холодное и безэмоциональное лицо Арсения. Можно было подумать, что его везут обратно в эскорт-клуб, но нет. Машина отдалялась от города, уезжая куда-то за КАД.       — Арсений, ну скажи уже, куда ты меня везешь? — Антон опирался головой на холодное стекло, по-прежнему не догадываясь о причине такой поездки.       Глаза Попова сверкали огнем. Черти его черной души начали плясать, выстраиваясь в хороводы.       Неожиданный поворот в лес заставил сердце младшего сжаться от страха. Это молчание со стороны рядом сидящего не обещало ничего хорошего, а локация, выбранная для непонятно чего, намекала на плохой исход. Его привели убивать?       В голове Антона не сходилось абсолютно ничего. Зачем тогда похититель его так усердно спасает? Зачем вытаскивает с того света, раз все равно хочет избавиться от него? А может он хочет сделать это "красиво"? Может в его душе есть нереализованное извращение, которое он так жаждет воплотить?       Машина заезжала все глубже в лес, сворачивая на различных развилках, запутывая младшего окончательно. Запомнить выход отсюда стало чем-то нереальным, и на восьмом повороте Антон запутался и сбился.       Свернув на небольшую полянку, Попов заглушил машину и вышел из салона, хлопая дверью. Кругом стоял глухой лес с грозным елями и соснами, окутанными сугробами со всех сторон.       Дверь рядом открылась, и Антона вытащили на мороз.       — Ты спрашивал меня, куда мы едем? Так вот теперь пришло время тебе об этом рассказать.       Шастун со страхом смотрел в голубые глаза, которые испускали огромное желание начать процесс как можно скорее. Но нет. Надо оттянуть прекрасное, немного заинтриговать.       — Человек никогда не поймет насколько он хочет жить, пока не встретиться со смертью лицом к лицу. Сегодня тебе выпала такая возможность.       По спине прошел мороз. Антон, кажется, даже перестал дышать. Его сердце стало биться настолько быстро и громко, что он слышал его в собственных ушах.       — Мы сейчас с тобой поиграем. Игра называется: "Охота". Я буду охотником, а ты дичью, которая будет пытаться от меня убежать. Как только я скажу: "Игра началась", пойдет отсчет ровно в десять секунд. За это время ты должен убежать настолько далеко, насколько сможешь, потому что по истечению десяти секунд свой забег начинаю я.       Мужчина распахнул пальто и достал любимый пистолет из кобуры, который он тут же снял с предохранителя.       — Беги, Антон, беги. Игра... началась!       Срываясь с места, Шаст рванул от похитителя прочь. Он бежал, спотыкаясь об сугробы и ветки, которые лежат под толстым слоем снега. Ужасно неровная поверхность сильно замедляла его, но он пытался сделать все возможное, чтобы спастись.       Глаза слезились от холода и страха, он не мог поверить, что по нему сейчас откроют огонь. Он не мог поверить, что сможет убежать от профессионального киллера, который никогда в своей жизни не промахивается.       Секунды шли, парень бежал, задыхался, хватался за деревья, но затем снова бежал. Он старался скрыться за толстыми стволами, петлял из стороны в сторону, но вскоре услышал первый выстрел, вонзившийся в рядом стоящее дерево.       Уши заложило, сердце пропустило удар. Все тело онемело, а ноги предательски подкосились, отказываясь бежать дальше. На секунду обернувшись, зеленые глаза наполнились ужасом: за ним бежал Арсений, который четко видел свою цель.       Послышался второй выстрел, попавший совсем рядом, в соседний сугроб. Это заставило снова сорваться с места и рвануть дальше. Ледяной воздух обжигал бронхи. Антон чувствовал, как земля уходит из-под его ног. Он чувствовал, как горячая пуля каждый раз пытается попасть в его плоть, забирая жизнь. Он хочет жить. Он очень хочет жить.       Арсений бежал так уверенно, будто совсем не боялся потерять парня из виду. Данная затея ему очень нравилась, она заводила его черное сердце и заставляла чертей плясать в присядку, чувствуя накал страха, плетущегося за Антоном шлейфом.       Еще несколько выстрелов, которые оглушали и заставляли реветь чуть ли не в голос. Внутри все сжималось в узел, вены на висках пульсировали и перегоняли кровь с неимоверной скоростью. Казалось, что еще немного, и все. Силы отступали, в глазах темнело. Выстрелы сыпались на поражение, но только все никак не попадали в парня.       А Арсений в него и не целился. Он стрелял в рядом стоящие деревья, он стрелял в снег, стрелял над головой юнца. Он обстреливал его со всех сторон, профессионально исключая любую возможность попадания пули в пугливого мальчонку.       У него нет цели убить, у него есть цель — напугать. Он очень хочет показать парню что такое — хотеть жить. Это бежать от смерти на подкосившихся ногах, это реветь от страха, это самому оберегать тело и душу от чего-то, что может нарушить целостность твоего организма.       Антон бежал, он плакал и молил Бога о спасении. Он не собирался сдаваться, но нога, зацепившаяся за ветку, заставила тело разложиться на снегу лицом вниз. После падения он слышал еще несколько выстрелов, которые со временем стихли.

╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸

      Антон не помнил, как его оторвали от холодного снега. Он не помнил, как его волочили за шкирку до машины. Он не помнил, как его посадили в салон и пристегнули ремнем безопасности. Он не помнил, как они выехали из леса и въехали на КАД. Он не помнил ничего.       Все это было словно в каком-то тумане. Лишь биение сердца давало ему понять, что тело все еще живет и дышит.       Они подъехали к уже знакомому дому, вошли в уже знакомый подъезд, поднялись на знакомый этаж и вошли в знакомую квартиру. А дальше...       Антон сбросил обувь и куртку, рванув в свою комнату. Дверь хлопнула, позволяя оставить слезы, которые сейчас прольются водопадом, чем-то личным и интимным. Ему больно, ему страшно. Ему очень страшно.       Арсений спокойно поднял брошенную на пол куртку и повесил ее на вешалку. Он прекрасно понимал, что только что сделал, что заставил почувствовать это юное тело. Так было нужно. Пускай и очень страшно для Антона.