Уходить надо на пике

      Проснувшись посреди ночи, Антон почувствовал, что в его комнату задувает ледяной воздух. Он будто проникал сквозь одеяло, желая заморить живьем. И тут снова бросило в жестокую реальность.       В этой квартире еще никогда не было так холодно... Что это? Снежная Королева, решившая заглянуть в окно, или смерть, гордо вошедшая в эти стены? У Антона всплыли разные предположения, но он решил не гадать, а встать и доковылять до той комнаты, откуда так сильно сквозит.       Повернувшись с живота на бок, Шаст медленно сел, жмурясь и корчась от боли, которая снова разлилась по его голой спине. Арсений не дает ему надевать что-то сверху, дабы всегда была возможность легко подойти и помазать раны, поэтому никакой футболки в своей комнате Антон не нашел.       Укутавшись в одеяло, парень пошел навстречу холоду, трясясь и стуча зубами. Ужасно ледяной пол был настолько холодным, что по нему было невозможно ступать ногами, но Антон шел, с каждым шагом убеждаясь, что мороз идет из кухни.       Пройдя по коридору, парень остановился напротив комнаты, где во мраке, оперившись руками о подоконник, задумчиво курил Арсений. На мужчине было накинуто его любимое черное пальто, которое будто помогало ему скрыться от переохлаждения.       Зеленоглазый щурился и потирал глаза, видя клубы дыма, невольно попадающие в квартиру. Пройти дальше юнец не решался, думая, что делать: привлечь к себе внимание или тихо уйти, сделав вид, что его тут и не было? Пока кудрявая, еще не отошедшая от сна голова соображала, темный силуэт внезапно заговорил:       — Я надеюсь ты там не раздетый стоишь, — продолжая впускать в легкие дым, сказал Попов не оборачиваясь.       Заметили. Услышали. Почувствовали.       Робкие и неуверенные шаги тихо направились к брюнету, подходя со спины. Парнишка встал рядом, опуская взгляд на пепельницу.       — Много... — печально сказал младший, видя количество скуренных сигарет.       — Много, — подтвердил старший, кося взгляд на паренька, чтобы убедиться в том, что тот действительно хоть что-то на себя накинул, прежде чем прийти сюда.       Немного поразмыслив над причиной бессонной и нервной ночи Арсения, Антон решил задать первый пришедший в его голову вопрос:       — Ты злишься на меня? — изумруды посмотрели на щетинистую щеку, боясь услышать положительный ответ.       — На тебя? За что? — удивился Арсений такой абсурдности, гася сигарету и закрывая окно, чтобы Антона не просквозило.       — Ну... не знаю... — задумался юнец. — Много причин может быть. Вот даже взять то, что тебе часто приходится возиться со мной, выхаживая с ложки, — Шаст развернулся и оперся пятой точкой об подоконник, наблюдая за мужчиной, который пошел к чайнику и нажал на кнопку подогрева.       — Я не злюсь на тебя, Тош, — Попов подобно Антону оперся пятой точкой о кухонный гарнитур, убирая руки в карманы.       От холода Шаста потряхивало, но он старался сделать все возможное, чтобы старший этого не заметил. Хотелось спать, но стоять здесь, в тишине, рядом с брюнетом, хотелось почему-то еще больше.       — Почему ты не спишь? Уже светать скоро начнет, — поинтересовался Антон, получше закутываясь в одеяло.       — Не спится, — прозвучало эхом по кухне.       — Люди не могут заснуть, когда их что-то тревожит. Что тревожит тебя? — Шаст задал вопрос и сразу же напрягся, понимая, что киллера мучает абсолютно все. Всегда опасно вступать в настолько откровенный диалог с Арсением, пытаясь узнать, что у того на душе, потому что в любой момент может включиться неприятная для Антона функция: хищник — жертва.       Брюнет задумался, на секунду уйдя в себя. Взгляд устремился в пол и сконцентрировался на одной точке, думая, что ответить и отвечать ли вообще.       — Ну даже если что-то и тревожит, тебе-то что? — шумящие океаны внезапно оказались на парнишке, который всем видом старался перейти через свой инстинкт самосохранения и не поддаться страху, который вновь начал кусать за пятки.       — Возможно, если ты поделишься, а я выслушаю, то тебе станет от этого легче... — в пол голоса ответил Шаст, смотря в глаза своему кошмару.       — Пустые разговоры никогда не облегчат душу, — слегка подняв тон, вспылил Арсений, но тут же немного поубавил обороты, сдерживая в себе некую агрессию от усталости, понимая, что Антон не виноват в этом. — Говорить о тревожащем можно до бесконечности, но по-настоящему легче станет лишь тогда, когда ты решишь тот или иной вопрос физически.       Как только голос Попова стих, а взгляд уже успокоившегося океана вновь направился в пол, Антон так же опустил голову, будто чувствуя в состоявшемся разговоре то ли вину, то ли обиду. Скорее, конечно, второе, но он понимает, что перед ним стоит не выспавшийся, а если быть точнее, то даже не ложившийся спать человек.       Арсений и сам понял, что перегнул. Антон — мальчик чувствительный, подобный хрупкой розе, которая не терпит ни холода, ни грубого отношения с собой. От обиды выпускает шипы, но сам же потом страдает, когда они обламываются.       Молчание разбавил закипевший чайник и Попов отвернулся, разливая кипяток по чашкам.       — Новый год любишь? — прозвучал вопрос от старшего, который сильно удивил парнишку. Такого вопроса от киллера он не ожидал.       — Тяжело сказать, люблю или не люблю... Я никогда его не праздновал так, как празднуют все, — опечаленно ответил Антон.       Арсений развернулся, подошел к столу, ставя две чашки. В нос ударил запах зеленого чая, и Антон без приглашения уселся за стол напротив старшего, который уже попивал свой напиток, задумчиво смотря на кряхтящего от боли младшего.       — Все так же сильно болит? — в тишине спросил Попов.       — Болит, но уже не так сильно. Сильно было в первые два дня, когда я зубами хватал подушку и орал так, что Сергей даже домой не уходил, — Шаст оторвал от стола свою кружку, вдохнул приятный аромат и сделал несколько обжигающих глотков.       Эти глотки казались Раем, хоть и обжигали все изнутри. Антон чувствовал, как горячая жидкость течет по пищеводу, попадая в желудок. Это будто внутренняя печка, согревающая его изнутри в такой холодной комнате.       — Так он сидел с тобой? — старший поднял одну бровь, увлеченно слушая.       — Сидел. А еще поил и кормил. Врача даже вызывал, только тот особо ничего не предложил. Сказал ждать и все само затянется, только шрамы останутся, — немного грустя выдал Шаст, осознавая, что узоры на спине останутся на всю жизнь, пускай даже короткую.       — Значит кормил и поил, говоришь... — брюнет сделал несколько глотков и глаза его сверкнули в полумраке. — А все же, как ты праздновал Новый год?       Антон немного опешил, не ожидая, что его киллер решит расспросить об этом. Юноша удивился умению Арсения скакать с темы на тему, но все же, немного подсобравшись, попытался вспомнить о уже давно силой забытом прошлом...       — Как я праздновал с родителями, не помню, а вот с бабушкой могу рассказать. Она не особо любила всякие пышности, потому этот праздник у нас проходил без елки, мишуры и подарков. Лишь ужин, что был более красивее, чем обычный, и величественные речи президента по телевизору... — Антон чему-то улыбнулся, поджал губы и добавил. — Я еще потом пол ночи втихаря, чтобы бабушка не увидела, что я не сплю, сидел в своей комнате у окна и смотрел на салюты. Это добавляло какой-то сказки в новогоднюю ночь.       Все повествование Арсений не отрывался от изумрудных глаз. Он увидел в них печаль и детскую боль от того, что чуда в этой пока еще юной жизни так и не произошло. Он увидел, что чудо окончательно оборвалось в этой квартире и эти зеленые глаза больше, наверное, никогда не засветятся. Но больше всего пугало, что Антон даже и не думает о том, что эта сказка когда-нибудь все-таки придет в его жизнь.       "А когда она придет? И главное, куда? В клетку, где его заточили? Или же киллер сам устроит ему детское чудо? Конечно нет. Этого не будет, Антон, а потому и мечтать не надо. Обычно от пустых мечт в душе остаются пустоты, подобные дырам, которые ноют, а зарасти ничем уже не могут", — думал Шаст.       — А ты, справляешь? — прозвучал ответный вопрос из юных губ.       — Когда жена с дочкой были в Петербурге, то я ездил к ним, сейчас они далеко, поэтому...       — Они в Калининграде, да? Ты к ним на неделю улетал? — перебил зеленоглазый.       — Откуда узнал про Калининград?       — Матвиенко говорил, что ты туда улетел.       — А с чего взял, что они там живут?       — Просто предположил, а ты подтвердил.       — Когда? — нахмурился Попов, не припоминая такого.       — Сейчас. Ты сам только что сказал, что они там "живут".       "А ты внимательный, Антон. Из тебя неплохой бы киллер получился", — усмехнулся уголком рта Арсений собственной глупой мысли.       — Ты допил? — показывая глазами на пустую кружку, спросил мужчина.       — Допил.       — Иди спать.       — Не пойду.       — Это почему?       — Ты же спать не пойдешь? Вот и я не пойду. Не сидеть же тебе здесь одному.       — Антон... — устало выдохнул брюнет, вставая из-за стола и убирая чашки в раковину. — Как видишь иду.       Шаст аккуратно поднялся со стула и без слов направился к коридору, но Арсений решил задать еще один вопрос.       — Ты не забыл, что бабушка ждет твоего звонка?       Парень повернулся, внимательно смотря на старшего, который явно говорит о том, чего юнец самостоятельно сделать не сможет. Кто ему даст свой телефон?       — Завтра утром я уеду по делам, вернусь поздно вечером. Поэтому у тебя будет достаточно времени придумать хорошее оправдание для бабушки, объясняя, почему не позвонил в воскресенье.       — Хорошо, — и, немного помявшись, Антон добавил. — Спокойной ночи.       Арсений повел бровью, но все же решил не превращать окончание ночного диалога во что-то непонятное, а потому ответил:       — Спокойной.

***

      — Блять, — Матвиенко растер ладонями лицо, после чего уставился на стоящую перед его столом на коленях заплаканную Анну.       — Сергей Борисович, я Вас прошу, я умоляю... — девушка выпрашивала сделать невозможное.       — Встань с колен, — твердо сказал армянин, продолжая сидеть и строго пялиться на провинившуюся.       На грубый тон Аня встала и продолжилась трястись, только уже стоя.       — Решила с самого утра испортить мне настроение, так еще и просишь о том, заведомо зная, что я никогда не подпишусь на такое, — день начинался уже не очень, а впереди еще встреча с Арсом, который наверняка уже обо всем догадался. Хозяин встал и медленно пошел расхаживать по кабинету, проходя мимо своей эскортницы.       Девушка вновь упала на колени, схватив Сергея за кисть.       — Я сделаю все, что угодно! Вы знаете, что я в долгу не останусь! Прошу, сохраните ребенку жизнь!       Матвиенко скривился, вырывая свою руку из грязных рук эскортницы. Ему было противно даже принимать ее в своем кабинете, не говоря уже об прикосновениях, которые категорически запрещены.       По припудренным щечкам стекали слезы, оставляя дорожки туши. Когда девушка красилась, то пообещала себе не плакать. Весь марафет был сделан только ради человека, который никогда не посмотрит на нее, как на человека. Он до последних ее дней будет вытирать руку о свою штанину, если только ее нежная ручка вдруг даже нечаянно коснется его тела.       — Конечно, моя дорогая, ты сделаешь все, что угодно. Завтра приедет доктор и тебя отвезут на аборт, сразу после операции приедешь сюда и как только придешь в себя и оправишься, так сразу за работу. Мне здесь нахлебники не нужны, вы не погостить сюда пришли. Так что, милая, встала и пошла к себе, пока хозяин звонит врачу и решает эту проблему.       — Сергей Борисо... — Матвиенко вновь прошел мимо девушки, специально задев ее, чтобы та пошатнулась и чуть ли не встретилась любом с полом, успев в последний момент выставить перед собой руки.       — Ты прекрасно знаешь, что слезы на меня не действуют, так что встала и вышла вон, — еще тверже сказал армянин, усаживаясь обратно за стол.       Поднявшись с четверенек во весь рост, Анна вытерла растекшийся макияж, всхлипывая от обиды и безвыходности. Она еще раз подняла взгляд на жестокого человека, чувства к которому даже после такого не могут остыть, отчего еще ко всем эмоциям, бушующим в ней, добавляется и злость на саму себя.       Молчаливый взгляд прервала внезапно открывшаяся дверь и появившийся на пороге Арсений, недоумевающе смотрящий на весьма странную, но достаточно привычную для эскорта, картину.       — Пошла вон, — смотря свирепым взглядом, выплюнул Матвиенко, выжигая в девушке дыру.       Анна мельком глянула на Попова, после чего сорвалась с места и вылетела в коридор, чуть ли не сбивая второго хозяина, который в последний момент успел отступить и пропустить заплаканную девушку.       Посмотрев на отдаляющуюся эскортницу, Арсений удивленно поднял брови, покачал головой, цокнул и вошел к коллеге, закрывая за собой дверь.       — У вас тут бывает без происшествий? — брюнет повесил пальто на спинку кожаного стула и уселся напротив друга.       — Под моей опекой находятся люди, а у них без пришествий не бывает, — еще мысленно думая о предстоящем аборте, Матвиенко осознавал, что сейчас перед ним сидит явно взбешенный киллер, который мирно решать вопросы просто не умеет. — Но ты ведь не просто сегодня приехал бумаги подписать? — поставив локти на стол, Сергей сложил пальцы в треугольник, сохраняя спокойствие.       — С чего ты взял? — брюнет натянул улыбку, которая говорила о начавшейся игре.       — Мне ли не знать моего лучшего друга, — выдохнул Сергей. — Пришел услышать мою версию о случившемся?       Слегка помотав головой, Арсений прищурил глаза и, облокотившись на спинку стула, поставил локти на подлокотники.       — Мне интересно услышать вовсе не это. Я хочу, чтобы ты сказал мне причину, по которой ты не рассказал мне все вчера, — с хриптцой в голосе произнес Попов.       — Видя твою привязанность к пареньку, мне не составляет труда понять, что ты бы устроил скандал и разбор полетов прямо в холле. А зная твой характер, то меня никто бы так и не выслушал. Разнес бы тут все просто к чертовой матери и все. Или скажешь, что я не прав?       — Прав. Прав, Сереж. Ты конечно прав. Только знаешь в чем беда?       — И в чем же?       — В том, что я собирался сегодня расторгнуть лишь один договор, а по итогу расторгну целых два: один — на бумаге, второй — в голове.       — На нашу дружбу намекаешь?       — На нее, Сереж, на нее.       — Честно, я до сих пор удивляюсь, что в меня еще не направлено дуло твоего пистолета, — Сергей тоже откинулся на спинку своего удобного кресла, скрещивая на груди руки.       — А надо? Могу достать. Вчера вечером я бы сделал точно так, но сегодня решил поговорить с бывшим другом, что называется "по душам".       — Арсений, твоя злость и обида мне вполне понятны. Ошибки в бизнесе волей-неволей будут сказываться на моих подопечных, и вот, одна из них сказалась на Антоне, чего, кстати, не планировалось.       — Это твой недосмотр, — продолжая говорить спокойно и холодно, Попов считывал все мысли с лица армянина, даже те, которые он не произносит вслух. Чтобы быть киллером надо сначала стать хорошим психологом, дабы читать людей как открытую книгу, не давая себя обмануть.       — Согласен.       — Мне нравится, что ты не оправдываешься.       — Не привык. Тем более, когда произошедшее является случайным стечением обстоятельств. Теперь вожу всех на коротком поводке и держу на привязи.       — Это правильно, — Арсений тяжело выдохнул и подался вперед, ставя локти на колени. Спрятав в ладонях носогубный треугольник, он задумчиво бегал глазами по коллеге. — Мне необходимо знать все имена, кто причастен к этому. Как минимум это три человека: отец, сын и психотерапевт.       — Зачем тебе это? Они оставили приличную сумму, разделим поровну и разойдемся как в море корабли.       — Нет, Сереж, ты меня не понял. Мне нужны не деньги, а имена. И я очень надеюсь, что ты их мне назовешь сам, потому что не очень хочется тут рукоприкладством заниматься.       — Маяковский Владимир Петрович — это отец. Сына зовут Руслан. Про психотерапевта ничего сказать не могу, потому что не знаю, в это не посвящали. Думаю, что если захочешь, то найдешь эту информацию и без меня.       — Мгм, Маяковский... — брюнет задумался. — Фамилия больно знакомая.       — Конечно знакомая. Этот человек состоит в главе наших кругов, такой же криминальный человечек, как и мы, только капельку выше и больше.       Получив для себя все, что необходимо, Арсений расслабился, хоть и по-прежнему очень хотелось проехаться несколько раз по еблету "друга". Сдерживало лишь одно — связи. Тут одно из двух: либо не трогать и не ворошить гнездо, либо убить и убрать с себя все подозрения, чтобы другие влиятельные сутенеры не вышли на след с желанием отомстить. Смерть — слишком жестокое наказание, поэтому придется выйти из конфликта цивилизованно.       — Что ж, займемся бумагами? — Попов указал рукой на стол, более не желая говорить об Антоне. Ничего нового он не узнает, а вот неконтролируемая агрессия может вспыхнуть в нем от любого неправильно сказанного Матвиенко слова.

***

      Открыв глаза, Шаст понял, что заснул в ножном конце кровати. "Почему?" и "как?" — ответить он себе не смог. Значит так было удобнее. Он вообще очень устал находить позы для сна, постоянно ощущая боль, поэтому такое расположение особо его не удивило.       Изумруды разглядывали солнечные пятна, разбросанные по полу. Если не знать, что сейчас декабрь, то Антон был бы точно уверен, что за окном март месяц.       Стало как-то тепло на душе. Лучики солнца проникали в комнату через приоткрытую тюль, а шторы уже давно были распахнуты и парень даже помнит когда: Несколько часов ранее...

Антона снова разбудили, только на этот раз холодная мазь и болезненные прикосновения к спине. Слегка приоткрыв глаза, он увидел Арсения, который старался очень аккуратно помазать раны пока мальчишка спит.

С Тошей, как с ребенком: лучше неприятные манипуляции проводить тогда, когда он спит. Меньше стресса, меньше страха и боли. Вот только мужчина не знает, что юнец-то проснулся. Не знает, или делает вид, что не знает.

Шаст изо всех сил старался не дергаться, но каждый раз, когда пальцы касались ран, он чувствовал острую, разливающуюся по всей спине, боль.

— Антон, я почти все, — предупредил Арсений.

— Как ты... Как ты понял, что я не сплю? — хриплым, еще сонным голосом спросил Шаст, выглядывая из-за своего плеча на голубые глаза, бегающие по юной спине и старательно выискивающие раны, на которых еще не лежит мазь.

Попов улыбнулся такому простому для него вопросу, но такому сложному для Антона.

— Когда человек просыпается, то его дыхание немного сбивается — это, во-первых. А во-вторых ты вздрагиваешь, как только я прикасаюсь к твоим болезненным местам.

"Его невозможно провести", — подумал про себя Шаст, немного бесясь.

— Сколько времени? — вновь прозвучал сонный голос.

— Семь утра.

— Семь? Ужас, — выдохнул парнишка и перевернул голову на другую сторону. — Я спать.

— Спи. Ты же помнишь, что я буду поздно? — уточняюще спросил Арсений, все еще осторожно проходясь по красным полосам.

— Мгм, — уже сквозь сон ответил Антон, чувствуя, как его снова утягивает сетью в царство Морфея.

Сейчас.       Шаст лежал и улыбался. Ему казалось, что он постепенно сходит с ума. С каждым днем мысли об Арсении вызывают не страх и обвинение в заточении, а наоборот, радость от каждого, пускай даже болезненного прикосновения, необъяснимое спокойствие и... теплоту.

╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸

      Несколько часов, проведенных в одиночестве, показались Антону бесконечно длинными, скучными и тяжелыми. Радовало лишь то, что он уже не лежал в кровати без сил, а даже мог бродить по квартире, порой залипая то в окно, то в работающий телек. Он нашел какую-то футболку, толком не зная его ли она вообще, поэтому счастья было уже в разы больше от того, что он хотя бы одет.       За окном постепенно темнело и наконец за входной дверью послышались долгожданные шаги. Парень радостно поспешил в коридор, встречая в прихожей Арсения.       Довольно уставший вид говорил все сам за себя: он снова работал. Антон молча стоял у стены, с некой преданностью в глазах смотрел на молчаливого Попова, который будто не замечает присутствие парня рядом.       Лишь только тогда, когда мужчина снял с себя верхнюю одежду и уже хотел направиться в ванную комнату, чтобы смыть с себя тяжесть рабочего дня, он окинул взглядом Шаста, подмечая, что тот стоит в его футболке.       — Где ты ее взял и главное — зачем?       — Она висела в ванной на полотенцесушителе. Холодно ходить по квартире с голым торсом, на улице не май месяц. Свои вещи я найти не смог, поэтому надел то, что увидел. Мне снять?       — Уже не надо, — устало выдохнув, Арсений направился к умывальнику, оставляя дверь открытой. — Этот верзила, который собирал твои вещи, не собрал ничего от слова "совсем". Завтра поедем в клуб и заберем все оттуда, вряд ли ты там еще когда-нибудь появишься.       — Арсений... Ты ведь Сергея не... — робко начал Шаст.       — Одевайся, пройдемся по дворам, тебе надо подышать, — перебил Попов, не желая ничего слушать про Матвиенко и их разговор.

╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸

      Шагая возле Арсения, Антон смотрел в окна высоких домов, видя в каждом свою жизнь и свой маленький мирок. Где-то уже светились разноцветные огоньки от гирлянды, где-то работал телевизор, а где-то было пусто. Так же пусто, как и у Арсения в квартире. Так же тихо, спокойно и размеренно.       Шаст вдыхал ледяной воздух, выдыхая пар, который чем-то, по-детски, его забавлял. Попов шел молча, смотря задумчиво куда-то вдаль. Что было в его смолистой голове известно только ему самому, ровно так же, как и где он был сегодня весь день. Антону очень хотелось открыть для себя эти карты, но он точно не знал, сможет ли потом, узнав правду, идти вот так — рядом с тем, кто совершает такие кровопролитные дела. Поэтому Шаст надеялся, что в сегодняшнем дне мужчины не было ничего страшного, хотя, конечно, сам же прекрасно знает, что обманывает себя.       — Как спина? — внезапно спросил брюнет.       — Нормально, — ответил Антон, залипая на снежинки, красиво падающие под освещением фонарей.       — Ел сегодня? — продолжил расспрашивать мужской голос.       — Ел. Два раза. Утром — оставленную тобой кашу, в обед — суп.       Вспомнив о супе, Антону захотелось добавить, что он был очень вкусный, но почему-то парень решил умолчать об этом. По Арсению было хорошо заметно, что он устал, а потому не хотелось напрягать его разговорами. Но суп действительно был великолепный. Такой родной, вкусный и, как говорится: "Приготовленный с душой".       Под ногами скрипел снег, который дворники уже завтра утром будут старательно соскребать после чего обильно засыплют тротуарные дорожки песком, а пока очень приятно идти по белому ковру, видя нетронутый песком снег.       — В ресторан зайти не хочешь? — предложил Попов, намекая, что устал и готовить что-то дома не очень хочет.       Немного поразмыслив, Антон все же ответил, хоть и не очень хотел снова приходить туда, где в прошлый раз ревел как не в себя, боясь, что после этого ужина на него покусится его хозяин.       — Хочу, — произнес себе под нос Шаст, тут же сворачивая за старшим к той самой красивой, украшенной еловыми ветками, двери.

╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸

      И снова приятная официантка, проводившая до столика, снова вешалки, куда Арсений повесил куртку Шаста и свое пальто, снова меню, но только на этот раз в заказе не прозвучало ничего, что вызвало бы страх. Обычная паста карбонара и два вишневых компота намекали на действтельно спокойный вечер. Никакого алкоголя Арсений заказывать не стал.       — Ты придумал, что бабушке скажешь?       — Придумал, но это очень глупая отмазка.       — И какая же?       — Что я перепутал воскресенье со вторником, — усмехаясь, сказал Антон.       — Видишь, даже самого смешит. Еще варианты есть?       — Что я заболел.       — Вот, а это уже совсем другое дело.       Арсений достал телефон, вставил в него симку Антона и тут же на экране высветилось несколько пропущенных от бабушки.       — Набери ее и скажи, что лег в больницу. Соври, что аппендицит схватил и ты два дня приходил в себя.       Перед парнем положили смартфон, давая возможность сделать звонок.       — Здесь шумно, она не поверит.       — Поверит, если ты скажешь, что сидишь в столовой. Они есть при каждой больнице, так что давай.       Антон неуверенно взял телефон в руку и набрал номер, который по-настоящему является родным. Пошли гудки и в горле появился вязкий ком неприязни, который никак не проглатывался.       — Это я, бабуль, — спешно начал юнец, как только услышал взволнованный хриплый голос на том конце. — Бабуль, прости, что не позвонил в воскресенье. Сейчас все хорошо, а два дня назад я попал в больницу с аппендицитом. Меня прооперировали и только сейчас появились силы позвонить.       Арсений смотрел в изумрудные глаза и видел, как Антону неприятно от собственного вранья. Парень что-то долго слушал, а потом продолжил:       — Я в столовой, тут много людей... Говорю же, все хорошо... Прости...       Шаста постоянно перебивали, он говорил обрывками и с каждой секундой все сильнее зажимался, погружаясь в вину.       — Л-ладно, бабуль, прости. Не повторится больше такого, обещаю. Мне надо идти, медсестра зовет. Пока.       Нажав на красную кнопку, парень чуть ли не кинул телефон на стол, пытаясь быстрее избавиться от такого позора. Дрожащие руки поправили спавшую на лоб кудрявую челку, после чего он поник, опуская взгляд на свои пальцы, перебирающие под столом край толстовки, складывая его зигзагом, чтобы отвлечься.       — Антон, — послышался голос Арсения. — Анто-о-он, — спокойно протянул мужчина, слегка подаваясь вперед, как только расстроенные изумруды установили с ним зрительный контакт.       — М?       — Успокойся. Это же игра, все не по-настоящему.       — Для бабушки это по-настоящему. Она все нервы себе вымотала, ожидая моего звонка и обрывая трубки...       — И ты злишься?       — Злюсь.       — На кого?       — На себя.       — А должен злиться на меня. Весь этот спектакль не по твоей прихоти происходит. Все, что высказала она тебе, относится только ко мне.       На стол поставили блюда и этот стук тарелок об дубовый стол будто заставил Антона переключиться, немного забывая о произошедшем.       — Приятного, Тош, — с небольшой улыбкой пожелал Попов, берясь за столовые приборы.       — Спасибо, тебе тоже... — замешкавшись, Шаст добавил. — Приятного.       Наматывая спагетти на вилку, парень не мог выкинуть из головы сложный разговор, но в то же время прекрасно понимал, что у него теперь другая жизнь. Он пытался понять, как бы было лучше: чтобы бабушка думала о нем, как о пропавшем без вести, или же вот так, как сейчас, переживает каждый день о нем.       Печальные мысли делали ужин не таким вкусным, Антон даже не заметил, как умял всю тарелку и уже стоял одетым у выхода, готовясь выйти на улицу.       И снова эти окна, излучающие тепло... Снова хрустящий под ногами снег и молчаливый Арсений. Жизнь — бесконечная череда мгновений, а радость и печаль — неотъемлемые элементы человеческой жизни. Утро началось с неописуемого и даже беспричинного счастья, а вечер погряз в депрессивности.       Арсений это чувствовал. Понять он для себя этого не мог. Обычно ему абсолютно ровно на чувства других людей, но тут он будто гас сам.       — Ты что-то хотел узнать про Сергея, — решил перевести мысли Антона Попов. Эту тему ему трогать не хотелось, но хотелось все же узнать, что тогда волновало парня.       — Хотел, — смотря себе под ноги согласился младший.       — Ну?       — Просто хотел узнать не сделал ли ты с ним что-то плохое? Он, конечно, с одной стороны жестокий человек, но с другой...       — А что с другой?       — Он не умеет иначе. Такой он по своей натуре. Просто не умеет проявлять ласку, заботу и нежность. Ты умеешь, а он нет.       — Я? — удивился Попов.       — Да, ты.       — И как же я все это проявляю?       — Иногда, пускай даже не всегда и не ко всем, но проявляешь. Взять даже меня. Сергей бы никогда не налил мне чаю, никогда не стал постоянно мазать эти сраные раны и вот так выгуливать меня поздним вечером. А чтобы пустить к себе ночью в кровать, так я вообще молчу.       После сказанного Антон замолчал. Он будто почувствовал, что сказал все это зря. Будто пожалел, что указал киллеру на его "слабости". Показалось, что до этого мужчина всего этого не замечал, а теперь, когда услышал об этом в лоб, может изменить свое отношение на корню.       — Завтра увидишь Сергея. Не трогал его никто, — смотря вдаль ответил на давно прозвучавший вопрос Арсений, закрывая эту тему.       Эта странная, молчаливая, но безусловно спокойная прогулка продолжалась до подъезда. Зеленые глаза подмечали каждую заснеженную веточку, каждую припорошенную снегом машину и каждую снежинку, падающую ему на нос. Было хорошо. По-своему хорошо. Хорошо настолько, насколько это сейчас возможно.