Уходить надо на пике

      Крутясь вокруг искусственной елки, Антон старательно расправлял ветки, пытаясь сделать их пышнее. Арсений подавал ему каждый ряд, тщательно следя за тем, чтобы большие случайно не перепутались с более меньшими.       Для Шаста это все было в новинку. Он трогал колючие ветви на металлической основе, вставлял их в пазики на стволе и тут же брался за следующий ряд.       — Осталась макушка, — Арсений протянул ее Антону, а сам уселся за кухонный стол, желая наконец перевести дух. Сбор елки — занятие не трудное, но монотонное и утомительное, особенно, когда стоишь вниз головой и пытаешься отследить систему.       Он и сам не заметил, как случайно зациклил взгляд на юнце. Не сказать, что он смотрел на него с каким-то подтекстом, скорее просто смотрел, потому что тот что-то делал, а именно пытался установить макушку елки. Попов разглядывал тощее тело, погружаясь в мысли о том, что же ждет этого парнишку дальше? Он смотрел на эти кудряшки, на эту немного сутулящуюся то ли от роста, то ли от ран спину и где-то внутри казалось, что это все находится на своем месте. Антон находится на своем месте.       — Все, — выдохнул Шаст, оборачиваясь к старшему, устало опуская руки, чувствуя, как сильно у него саднит спина.       — Теперь гирлянда, — вновь поднявшись, Арсений нашел коробку, на которой были нарисованы цветные огоньки и принялся распутывать кокон.       — А почему ты искусственную елку взял, а не живую? — прозвучало с другой стороны елки, пока они оба пытались красиво разложить вереницу лампочек на ветках.       — Потому что считаю это кощунством. Срубить елку, пускай даже и специально выращенную, поставить дома на две недели и выкинуть, — мужчина старательно пускал огоньки спиралью по пушистой красотке, понимая, что подобным всегда занималась дома Алёна, а он обычно приезжал уже тогда, когда весь дом был украшен.       — М, — Антон получил ответ на свой вопрос и полез в коробку с купленными игрушками.       На удивление там было множество красивых шаров с блестками, балерин, колокольчиков, зверушек и многого другого, подобранного со вкусом.       — Ты сам эти игрушки выбирал?       — Нет, что-то покупала жена, что-то я. Это все собиралось в течение нескольких лет. Традиция у нас в семье такая — подкупать игрушки каждый год.       "Традиция...", — повторил про себя Антон. В его жизни не было никаких традиций. Хотя нет, пожалуй, ежегодное наблюдение за новогодними салютами из окна можно внести в этот список первым и единственным пунктом.       — Так, дальше сам, — выдохнул Попов. — Мне надо что-то приготовить, — отойдя от всего новогоднего, Арсений полез в холодильник, думая над обедом.       Антон охотно выбирал игрушки, крутил их в руках и старался повесить на елку таким образом, чтобы цвета не сливались: красный не висел рядом с красным, а синий не висел рядом с синим.       Процесс увлек с головой. И хоть где-то внутри крутилась обида на киллера за позавчерашнее, парень отвлекал себя как мог, продолжая жить "здесь и сейчас", ведь, до Нового года осталось всего два дня.

***

      Ксюша прошмыгнула в комнату подруги, предварительно проверив, не видел ли ее кто-то. Взгляд упал на кровать, а потом и на Аню, которая лежала на ней ни живая, ни мертвая...

Бездонные

Несчастные

Убитые

Глаза...

      Ее тело будто забывало дышать самостоятельно, между вдохом и выдохом были огромные паузы и все же, когда сквозь тишину вновь слышался вдох, Ксюша смогла заговорить с той, кто смотрела не нее глазами, в которых уже умерла душа.       — Ты как? — задать этот вопрос было невозможно сложно, но пересилив себя, она его задала и присела рядом.       — Хорошо... — отрешенно ответила Аня, изредка моргая.       От тона, которым было сказано это "хорошо", Ксюшу перекосило, но она тут же себя одернула, оживляясь сквозь скрежет внутри:       — Мы решили устроить дискотеку на Новый год. Даже сам Сергей Борисович разрешил, сказав, что не против, лишь бы только с этажа никуда не спускались. С девчонками пришли к выводу, что устроим тусовку в комнате Нади, там все-таки места намного больше, чем у всех остальных. Кровать сдвинем и получится целый танцпол, — стараясь говорить радостно и без волнения, Ксюша все равно не могла расслабиться, видя бледную безжизненную лучшую подругу.       Аня не реагировала ни на одно слово. Она лишь лежала и молчала, смотря в одну точку, и сидящей возле нее Ксюше порой казалось, что смотрит она вовсе не на нее.       От незнания что делать в таких случаях, оживленная подруга стихла. Подхватив холодную руку Ани, она осторожно вложила ее в свои ладони. Хотелось обнять, прижать, приласкать, но было страшно вообще прикасаться к ней, опасаясь сделать больно. И хоть сердце подруги еще билось, она уже была похожа на мертвеца и от этого становилось жутко.       — Нам даже елку обещали сегодня привезти. Нарядим ее, а одну игрушку я все же приберегу для тебя. Скоро тебе полегчает и к празднику ты уж точно будешь как огурчик, так что сможешь добавить ко всем и свою игрушку, — стараясь подбадривать насколько это возможно, Ксюша натягивала улыбку, но как же сложно это делать, видя, что человек напротив никак не реагирует на все сказанное.       Вспомнив про книгу, которую она с собой принесла в эту комнату, девушка положила ее себе на колени, все так же держа подругу за кисть, но уже одной рукой.       — Я тут решила почитать тебе, если ты не против. Эта книга хоть и детская, но моя любимая. Так ты не против?       Аня слегка покачала головой из стороны в сторону, давая понять, что не против чтения вслух, а потом закрыла глаза, ощущая тепло в своей руке и нежные поглаживания большого пальца Ксюши.       — Кейт ДиКамилло. Удивительное путешествие кролика Эдварда, — прокашлявшись, девушка продолжила бегать глазами по строчкам, читая в пол тона. — Глава первая. Однажды в доме на Египетской улице жил кролик. Сделан он был почти целиком из фарфора: у него были фарфоровые лапки, фарфоровая голова, фарфоровое тело и даже фарфоровый нос. Чтобы он мог сгибать фарфоровые локотки и фарфоровые коленки, суставы на лапках соединялись проволокой, и это позволяло кролику свободно двигаться...       Аню будто волнами уводило в свои размышления, страхи и желания, а потом снова возвращало к прослушиванию того, что читает ей Ксюша.       "Может стоит признаться Сергею? Может стоит сказать о том, что так давно мучает? Может станет наконец легче и спадет этот груз с плеч?", — думала она.       — Уши у него были сделаны из настоящей кроличьей шерсти, а внутри нее пряталась проволока, очень крепкая и гибкая, поэтому уши могли принимать самые разные положения, и тут же становилось понятно, какое у кролика настроение: веселиться он, грустит или тоскует. Хвост у него тоже был сделан из настоящей кроличьей шерсти — такой пушистый, мягкий, вполне достойный хвост, — интересным сказочным голосом читала Ксюша, порой кося взгляд на Аню, которая летала где-то в своих мыслях.       "А если оттолкнет? Пожалею ли я о своем признании? Какая любовь? Может ли сутенер полюбить свою эскортницу в ответ? Это же бред... Это невозможно! Есть правила и он никогда их не нарушит...", — продолжала про себя, девушка задыхаясь от потока мыслей и желания вскочить с кровати, рванув на самый верхний этаж, к нему...       — Звали кролика Эдвард Тюлейн. Он был довольно высок — сантиметров девяносто от кончиков ушей до кончиков лапок. Его нарисованные глаза сияли пронзительно голубым светом. Очень даже умные глазки...       "А если нарушит? А если полюбит? Бывает же такое, что люди переступают и через правила, и через свои принципы. Надо лишь сказать, попытаться прошептать...", — чем глубже Аня уходила в монолог с самой собой, так все отдаленнее слышала голос Ксюши. Постепенно проваливаясь в сон, она чувствовала биение своего взволнованного, наполненного безответной любовью сердца. Монотонное чтение успокаивало, нежные прикосновения к руке уносили в долгожданный сон...

***

      Доев уже привычный свежесваренный суп, которым Арсений пытается пробудить в парне желание питаться, Антон полюбовался уже наряженной, но пока еще не сияющей огоньками елкой, встал и пошел в свою комнату, желая отдохнуть за просмотром телевизора. Обычно это помогает ему скоротать время и отодвинуть в сторону лишние мысли, крутящиеся в его голове на повторе.       Взяв в руку пульт, он начал бездумно переключать каналы, пока случайно не наткнулся на новости.       — Сегодня утром стало известно о пропаже крупного бизнесмена Санкт-Петербурга — Маяковского Владимира Петровича и его сына — Маяковского Руслана Владимировича. Вчера вечером они оба не доехали до дома, об этом сообщила жена Владимира. Так же стало известно о смерти их общего знакомого, который сегодня был найден в своей квартире убитым. Возбуждено уголовное дело и продолжаются поиски пропавших без везти, — говорила ведущая по телевизору.       Антон замер и открыл рот, чуть ли не выронив пульт из онемевшей руки. На экране он увидел, как минимум одно знакомое лицо, и это был Руслан. Тот самый, чьи удары до сих пор разносятся жгучем пламенем по его спине, не давая забыть тот страшный и болезненный день.       Неожиданно в дверях показался Арсений, столкнувшийся с взглядом напуганных и опешивших изумрудов. Он перевел взгляд на телевизор и увидел фото замученных им вчера до смерти людей.       — Арсе... это ведь не ты? — заикаясь тихо спросил Антон, хотя уже все понял и без ответа брюнета.       — Конечно не я, — убедительно ответил Попов, решая не растаптывать юношескую психику. — Что отец, что сын — люди, не просто крутящиеся в криминальном мире, но, а также являющиеся шишками, которые время от времени переходят кому-то дорогу. Это не должно удивлять.       Хотелось верить в слова, прозвучавшие только что от киллера, но Антону давалось это с трудом. Слишком много подозрительного: и пропажа брюнета почти на сутки, его "рабочая" усталость, а теперь и сверкающие голубые глаза, утаивающие правду.       Понимая, с насколько страшным человеком он живет бок о бок, Шаст медленно сел на диван, чувствуя, что ноги ослабли настолько, что еще чуть-чуть и он рухнет на пол. Голова закружилась от всплеска эмоций, и он не знал, что говорить дальше. Надо бы о чем-то спросить, но о чем? Возможно стоит настоять на том, чтобы ему сказали правду, но утешит ли она его? Даст ли потом спокойно жить?       Жить спокойно он уже никогда не сможет. Все спокойствие закончилось в прошлой жизни, а сейчас, видимо, он находится в чистилище, где из него выжимают все соки, выбивают все грехи, перед тем, как разрешить подняться в Рай.       Решившись ничего более не спрашивать на эту тему, Антон поднял глаза и с вопросом уставился на старшего, все еще стоявшего в дверном проеме.       — Ты что-то хотел? — поинтересовался юноша, вновь беря в руку пульт, нажимая на красную кнопку, которая не только должна выключить телевизор, но и удалить все увиденное и услышанное из памяти навсегда.       — Хотел, — мужчина направился к тумбочке и подхватил мазь, откручивая крышку.       — Я думаю хватит, — понимая, что Арсений хочет намазать раны, быстро проговорил Шаст, не желая, чтобы сейчас его касались руки, которые снова убили людей.       — Хватит? Как давно ты видел свою спину? — одна бровь удивленно взлетела, и брюнет на время отставил банку обратно на тумбочку.       — Я... видел... — глаза бегали по полу, вспоминая тот день, но он будто уплыл из памяти. Антон точно помнит каждую рассечку, но, когда он на нее смотрел — не помнит.       — Так встань и посмотри, — Арсений указал рукой на шкаф-купе, в котором при желании можно очень хорошо все разглядеть.       — Сейчас? — вырвалось изо рта самой-собой, и тело задрожало. Отчего появилась эта дрожь, Антон понять не мог, но раздеваться перед киллером вновь очень не хотелось.       — Да, я надеюсь, что, увидев все то, что у тебя там, ты не станешь более возражать тебя намазать.       Шаст посмотрел на шкаф, видя в отражении сначала себя, а потом и Арса, неохотно поднялся и подошел ближе к самому себе, повернувшись к отражению спиной. Руки медленно взмыли вверх, ухватываясь за ткань на спине и так же медленно стянули с себя "занавес", скрывающий кровавый ковер. Двигаться было страшно, но уже не так больно, как раньше, в принципе поэтому Антону и показалось, что все уже намного лучше, чем было.       Обернуться и посмотреть на свою спину было страшно. Последний раз, когда он на нее смотрел, то выл так, что почти срывал голос, а сейчас где-то в желудке сидит страх неизвестности.       Он поднял взгляд на Арсения, который по-прежнему стоял возле прикроватной тумбочки и не видел в его глазах, которые с легкостью разглядывали спину юнца через зеркало, ни капли ужаса. А чего Попову пугаться? Этот ужас он видит каждый день по нескольку раз, так что его уже ничем не удивишь. Весь этот "показ" предназначен только для Антона.       — Почему не смотришь? — мужчина медленно начал подходить к парню, нахмурено не понимая причину торможения.       Антон зажался, видя приближение человека напротив. Медленные неспешные шаги казались ему молниеносными и вот он: кошмар уже стоит так близко, что Шаст способен услышать его дыхание.       Поднять на старшего глаза было еще страшнее, чем обернуться и посмотреть на собственную спину. Он так боялся увидеть в них что-то извращенное, вожделенное и смотрящее "не просто так".       По всему телу пробежались толпы мурашек, но тут же двухметровое тело подпрыгнуло на месте, когда его плеча коснулась холодная рука "чужака". Она заставляла встать полу-боком к зеркалу, чтобы была возможность все увидеть во всей красе.       — Обернись, — тихо проговорил голос рядом.       Чувствуя, что пауза стала уж больно длинной, Антон обернулся и зацепился взглядом за кровавое пятно на своей собственной спине. Глаза округлились от ужаса, он задышал чуть чаще...       Рука Арсения спала с юношеского плеча и переплелась с собственной, скрещиваясь на груди. Океаны смотрели на реакцию парня, который опешивши рассматривал спину, на которой ко всем рассечкам еще добавились и синяки.       — Неприятная картина, правда? — вновь продолжил Попов, замечая, что подбородок Антона затрясся. — Но это совершенно нормально. Рана проходит все стадии и скоро все пройдет, останутся лишь обещанные врачом шрамы.       Юные кисти перебирали в руках чужую футболку, которая уже стала своей, так как таскается он в ней уже не первый день. Хотелось снова скрыть все это под тканью, но предложили более логичный ход:       — Поэтому надо мазать, Тош. Сделать особого чуда эта мазь не сможет, но хотя бы ускорит время заживления. Уже ведь не так сильно болит, правда? — брюнет немного нагнулся, заглядывая в опущенные в пол разочарованные глаза.       — Мгм...       Ноги зашагали к кровати и тело легло на живот, кладя скомканную футболку рядом. Антону сейчас очень не хотелось чувствовать прикосновение рук преступника на себе, но помазать раны самостоятельно он не сможет.       Уткнувшись лицом в подушку, он стал по привычке прислушиваться ко всем звукам происходящим над ним. Антон слышал, как Арсений взял банку в руки, слышал, как его пальцы зачерпнули мазь, а потом... почувствовал. Легкие и нежные прикосновения, поглаживания по спине от которых снова стало... приятно?       "Дурак! Антон, ты больной! Ты ненормальный! Как это может нравится? Ты сам себе секунду назад говорил обратное!", — ругал самого себя Шаст, но про себя, мысленно, так, чтобы более никто этого не услышал.       Иногда холодные подушечки пальцев отрывались от кожи, набирали новую порцию мази и вновь касались, отчего парень вздрагивал и по его плечам бежали мурашки.       — Антон, тебе что, больно? — послышалось сверху.       — Нет, — ответили в подушку. — А что?       — Просто ты так вздрагиваешь, будто болит.       А тут Антона бросило в краску. Как же хорошо, что он лежит лицом вниз и Арсений этого не видит. А если бы видел, то что бы было? Почему меня так дергает от его прикосновений? Почему сначала не хочется, а потом с грустью натягиваю на себя футболку, понимая, что "лечение" пока что закончилось.       Чтобы хоть как-то подавить в себе непонятные чувства, Шаст закусил зубами подушку стараясь переключить все свое мышление на захваченную ткань.       — Копчик не болит? — прозвучал еще один вопрос, от которого сердце пропустило удар.       Стало плохо лишь от мысли, что холодная рука скользнет чуть ниже поясницы и отогнет штаны. НЕТ! НЕЛЬЗЯ!       Антон резко перевернулся на бок и сел, поджав ноги под себя. Глянув боковым зрением на подушку, изумруды заметили мокрый след от слюней, за который в данной ситуации было очень стыдно. Но еще ужасней была его реакция на вполне логичный вопрос.       Голубые глаза с непониманием очерчивали младшего. Арсений замер с мазью в руках и немного хмурился такому поведению.       — Что случилось?       — Ничего, — Антон сам себя выдал, очередной раз покосившись на наволочку, после чего туда же посмотрел старший.       — Значит все-таки больно?       — Нет, не больно. Совсем не больно, — быстро начал Шаст, мотая головой.       — Тогда что?       — Ничего, все нормально, правда, — потные от волнения ладошки проходились по бедрам, старательно пытаясь осушить их.       Но Арсений не верил этим словам. Раз парень вот так закусывает подушку, вздрагивает и резко садится, прерывая лечение, значит больно настолько сильно, что это просто-напросто невыносимо терпеть. Попов понимает, что болевой порог у каждого человека разный, смущает лишь то, что раньше, когда раны были более свежими, Антон так себя не вел.       — Ты же закончил? — надеясь услышать положительный ответ, спросил юноша.       — Закончил, — закрыв банку с мазью, Арсений поставил ее на место. — Так ты ничего не сказал про копчик, болит?       — Нет, — быстро ответил младший, отсекая все дальнейшие разговоры.       На самом деле болит, но признаться в этом страшно. Вдруг заставят показать? Вот только этого сейчас не хватало. И так все тело трясется до сих пор. Достаточно прикосновений.       По правде говоря, Антон и правда был уверен в том, что сейчас попросят показать место ушиба. Киллер вечно все любит осмотреть, потому что часто не верит на слово, но тут... поверил.       Тяжело вздохнув, он несильно покивал головой, еще раз посмотрел на мокрую подушку и ушел. Ушел, разрешая ничего не показывать, ушел, доверяя лишь тому, что сказал Антон.

***

      Вечер прошел как в тумане и наступила ночь. Город накрыла кромешная тьма и только фонари освещали улицы, пытаясь помочь ночным гуленам дойти до дома.       Арсений уже давно спал в своей комнате, а вот Антон никак не мог сделать так же. Он бродил по своей комнате под освещение ночника, заглядывал в окно, пытаясь отвлечься, но ничего не помогало. В конечном счете его начали мучать вовсе не мысли о спасении. Забота о продолжении своей жизни и вопросы по типу: "Оставят ли меня в живых?", — отпали. Не сказать, чтобы совсем отпали, но ушли на второй план. На первом теперь стоял Арсений, а точнее мысли о нем, раздающиеся в юной кудрявой голове. Антон изо всех сил их гонит, но они все сильнее и сильнее обрушиваются на него, отдаляя сон.       "Что за дрожь? Почему "нравится"?.. Почему нюхал его футболку? Почему вообще до сих пор не снял ее и не заменил своей, вещи-то теперь у меня есть?", — он бродил по комнате, с каждым шагом будто не убегая от всего этого, а наоборот приближаясь.       Даже сейчас, когда Арсения нет рядом, все это продолжает играть с его телом. Диафрагма сжимается, немного подташнивает, дыхание сбивается и руки с ногами становятся ватными... Ответом на все вопросы служило лишь одно слово — болезнь. Антон только и произносил в своей голове: "Я болен", "я заболел", "я психически больной человек", "я съехал с катушек", "мне нужна помощь психиатра".       Тело сжималось в какой-то большой напряженный узел и казалось, что расслабить его сможет только душ. Да-да, душ. Об этом он когда-то где-то читал, поэтому и решил прошмыгнуть в ванную комнату.       Проходя мимо кухни, Антон ненадолго остановился, залипая на огоньки, которые наконец загорелись. Видимо Арсений их зажег перед тем как лечь спать.       "Черт, опять Арсений!", — выругался про себя парень, срываясь с места, направившись быстрыми шагами к комнате, где сможет снять все, что беспокоит.

Холодный душ должен помочь.

      И как бы сейчас внутренний ребенок не требовал волшебства и сказки, которая находится в соседней комнате, Антону на данный момент гораздо важнее понять, что с ним происходит.       Сняв с себя вещи, он пулей залез в ванну и задвинул штору, включая воду. Выкрутив краник с холодной водой, он лишь немного приоткрыл краник с горячей. Переключив все на душ, он чуть не взвизгнул он холода, прикусив костяшки пальцев руки. Хотелось сделать шаг, выйдя из-подо льда, но юнец заставил себя терпеть.       Как назло, в голову вновь полез Арсений... Его до глубины души пронзительные глаза, смотрящие будто с любовью, но точно не с ней. Его запах, которым эта квартира пропитана насквозь и останется такой навсегда, даже если вынести все вещи и содрать обои. Его нежные прикосновения, которые перестали быть болезненными, даже тот толчок, случившийся в эскорт-клубе, был не злым, а будто оберегающим. Только... от чего он пытается меня уберечь?       "Болен, болен, болен. Антон, ты глубоко болен", — повторял про себя Шаст, не имея возможности выкинуть того, кто испортил всю его жизнь, из головы.       Постепенно внизу живота начало сводить. Сводило так, что Шаст прикусил нижнюю губу и оперся руками о кафельную стену, пытаясь усмирить собственный организм.       "Нет, только не это, Антон! Ты совсем больной, да?! Совсем ненормальный?!", — но тело отказывалось слушать. Фантазия уносила его куда-то далеко, в сладкий грязный мир, и как бы он не упирался руками, у него ничего не получалось.       Видимо придется. Не хочется, страшно, непонятно, но придется. Отлипнув одной рукой от стены, Антон по-прежнему ощущал, как холодные струйки текут по его волосам, плавно стекая по израненной спине, которая начала выть. Он закрыл глаза и обхватил ладонью член, тихо постанывая.       К паху прильнула кровь, тело бросило в жар несмотря на холодную воду. Брови взмыли вверх, а дыхание участилось настолько, что появился страх задохнуться. Рука набирала темп, ноги подкашивались и все проблемы покинули голову. Остался только он и Арсений. Тот Арсений, которого возможно и не существует, тот Арсений, возможно которого он самостоятельно придумал в своей голове...       Приближение кульминации близилось, пришлось даже зажать рот рукой, чтобы случайно не издать ничего лишнего и громкого, как тут же все завершилось сладким погружением в оргазм. Белое семя вытекло, а двухметровое тело от блаженства оперлось грудью на холодный кафель, переводя дух.       Такого у Антона еще никогда не было. Неужели убийца настолько вошел в его юношескую голову, свел с ума и заставил заболеть чем-то неизлечимым и страшным? Но сейчас страхи развеялись, как и любые мысли, Шаст подкрутил краник с теплой водой и принялся смывать с себя свой собственный позор.       Намыливая руки, он пенил волосы, а затем белые пузырьки стекали ему на шею, следом на плечи, грудь, спину, живот и в конечном счете разбивались о ванну.       Когда эйфория постепенно начала исчезать, внутри появилось пугающее чувство тревоги, страха и непринятия себя. Оно обрушилось на Антона с головой и перекрыло доступ к воздуху, хотя... может всему виной пар, окутавший ванную комнату?       Закрыв воду, мокрые ноги переступили через бортик ванны и встали на впитывающий коврик. Полотенце накрыло плечи, специально не вытирая влагу со спины, а давая ей самой впитаться, потом прошлось по рукам, ногам и в конечном счете по волосам, с которых каплями капала вода.       "Черт, одежда!", — чертыхнулся еще раз Антон, ударяя себя по лбу за оплошность, ведь, теперь придется идти до своей комнаты с полотенцем на бедрах, а это опасно как-никак.       Расставшись с любимой футболкой, он закинул ее в стиральную машину, как и все то, что снял с себя перед душем, повязал полотенце на бедрах и тихонько открыл дверь, выходя в коридор.       Крадясь в темноте, он слышал, насколько сильно его выдают влажные стопы, прилипающие к ламинату, но делать нечего, надо идти. Шаг за шагом, шаг за шагом и вот он — дверной проем, ведущий в кухню. Решив не смотреть туда, надеясь, что там никого нет, Антон попытался пролететь мимо, не поднимая глаз на чудесную елку, но его остановил голос, доносящийся из темной комнаты:       — Антон, постой, — строгий и одновременно ласковый голос заставил остановиться на месте. Шаст замер как нашкодивший кот, боясь повернуть голову вправо.       Сердце забилось, а осознание того, что под полотенцем ничего нет, добавило экстрима и заставило выбросить адреналин.       — Иди сюда, — приказал голос, который заставил тело медленно развернуться и посмотреть в освещенную гирляндой комнату.       Арсений стоял, оперившись пятой точкой о кухонный гарнитур. Его глаз не было видно, как и выражения лица тоже, но включать свет Шаст не решился, дабы не было лишней возможности киллеру разглядеть его неприкрытый торс и завязанное на бедрах полотенце.       Медленными шагами он зашел в кухню и встал в трех метрах, не решаясь подойти ближе.       — Время видел? — спросил голос.       Антон повернул голову на часы и увидел на них почти три часа ночи.       — Теперь видел, — ответил он.       — И почему мы бродим по квартире в такой час?       — Решил в душ сходить.       — В душ? Другого времени не было на данное мероприятие? — строго произносил слова Арс, смотря на провинившегося.       — Мне не спалось... — с досадой прошептал под нос Антон, виновато опуская голову.       — Ах не спалось? И ты поэтому решил пойти в душ, чтоб вообще не заснуть этой ночью, так?       В кухне повисло молчание. Антон не знал, что на это ответить и надо ли вообще что-то отвечать. Он смотрел на свои голые стопы, чувствуя, как начинает замерзать.       — Стоишь, мерзнешь. Бегом оделся и пришел сюда, — все так же бесясь проговорил старший, отчего Шаст сорвался и рванул к себе, желая скрыть все постыдное за одеждой.       Не прошло и пяти минут, как уже одетый парень вошел в кухню. Арсений сидел за столом, правда, совсем без чая. Стол был пуст и явно не предполагалось никакого чаепития.       — Садись, — старший откинулся на спинку стула и принялся внимательно следить за парнишкой, который послушно выполнял все, что ему говорят. — Антон, скажи мне, что происходит? Ты заболел? Тебе плохо? Болит что-то? — хоть в комнате не было полноценного яркого света, но Шаст смог заметить брови Арсения, которые со всем непониманием сошлись к переносице.       Руки юнца резко упали под стол, а сам он заерзал на стуле, явно не зная, что на это ответить. Сказать правду? А поймет ли он? А если соврать? Придумать какую-нибудь болячку? Нет... Начнет лечить, так еще и от того, чего нет. Пускай уж лучше лечит от того, что есть. Чего скрывать?       — Я.., — Антон прикусил щеку изнутри, собрался и через силу сказал то, что возможно никогда бы и не сказал. — Я болен. Очень сильно болен, Арсений! — изумруды нацелено смотрели в океаны, то ли признаваясь в своей болезни, то ли прося о помощи.       — И что же у тебя болит? — обеспокоенно спросил брюнет, бегая глазами по дерганному лицу напротив.       — Здесь что-то непонятное, я и сам понять не могу. Если бы у меня что-то конкретное болело, так нет, — Шаст не знал с какой стороны зайти, стоит ли вообще заходить с какой-то стороны, но он понимал, что сейчас в руках Арсения крутится вся его жизнь и если он ему не признается, то никто другой человек ему уже не поможет, потому что просто никто больше об этом не узнает.       — Антон, рассказывай все по порядку, — мужчина скрестил руки на груди, приготавливаясь слушать.       — Я... Когда ты... В общем я... — парень терялся в словах, боялся говорить все прямо и очень боялся, что Арсений решит сделать с ним то же самое, что сделал с парнями, про которых рассказал ему Сергей.       — Так, Антон, успокойся и расскажи все как есть. Я же тебя не ругаю, не пытаю и ничего тебе не сделаю за слова.       От этого Шаст засомневался еще сильнее. Для него все это казалось руганью, пыткой, за которой последует наказание, причем как физическое, так и моральное. Мозг пытался внушить, что стоит об этом умолчать и соврать, а сердце почему-то давило на то, что надо рассказать правду. И Антон послушал его. Бабушка всегда говорила: "Слушай свое сердце, Антош"... Подходит ли это под эту ситуацию, юноша не знал, но рот сам открылся и начал с болью произносить слова, от которых сердце замирало.       — Когда ты оставил меня в клубе на неделю, Сергей рассказал мне о твоем прошлом. О парнях, которых ты привозил к нему, насиловал, а потом отвозил в лес и убивал...       Пока долгая история, произносящаяся дрожащим голосом текла из уст Антона, Арсений с каждым словом все сильнее проклинал друга за отборное вранье, которое успели запихнуть парню в уши. Но он не останавливал, он давал юнцу высказаться и открыть этот шкаф со страхом.       — Поэтому каждый раз, когда ты ко мне... — дыхание на секунду сперло, Антон опустил взгляд на руки, которые перебирали край футболки, отдышался и продолжил. — Поэтому каждый раз, когда ты ко мне прикасаешься я боюсь, что история повториться. Боюсь, что ты сделаешь мне больно, боюсь, что силой затащишь в постель и сделаешь то же самое, что и с ними.       Арсений задумчиво щурился, вникая в каждое сказанное Шастом слово. Картина становилась яснее и теперь все эти резкие дерганья были обоснованными. Мужчина ждал слез, которые должны были с минуту на минуту потечь из зеленых глаз, но они проглатывались... Слышны были лишь тихие шмыганья носа, которые выдавали волнение парня и его скрытую от чужих глаз истерику.       — Тоша, — наконец вставил брюнет, когда выдалась позволяющая пауза в рассказе. — Говорить тебе о том, что такого никогда не было, я могу сколько угодно и ты все равно не мне не поверишь. С Сергеем у нас очень напряженные отношения, он пытается сделать то, чего не хочу делать я, поэтому клевета в мою сторону вполне обоснована. Я лишь хочу, чтобы ты понял одну простую вещь: если бы я хотел причинить тебе боль или вред, то сделал бы это уже давным-давно. Но как видишь, ты сидишь нетронутый, а это о многом говорит.       Встав из-за стола, Арсений подошел ближе, нагнулся к макушке юнца, по спине которого тут же побежали мурашки, и прошептал:       — То, что ты еще жив — должно тебя успокоить. Я не трогаю невинных людей без их согласия, я не насилую людей, я не изверг, Антон. Если ты сам этого не захочешь, этого никогда не будет.       Последнее предложение раздалось эхом в голове. Антона бросило и в жар, и в холод одновременно, он боялся обернуться, боялся пошевелиться, но когда все-таки решился, то никого уже не было рядом. Изо рта вырвался рваный выдох и ладони влезли в еще влажные волосы, сжимая те до боли в корнях.

Если ты сам этого не захочешь, этого никогда не будет...