Уходить надо на пике

      Сунув руки под ледяную воду, Антон набрал небольшое озерцо и омыл им лицо. Смотря на свое отражение в зеркале, он увидел не себя, а то, что от него осталось: растрепанные волосы, дергающиеся приоткрытые губы и уставшие глаза с широкими зрачками. Ладони схватились за раковину, стараясь подавить очередной рвотный позыв, подкативший к горлу. Последствие вчерашней ночи отчетливо прояснилось на сегодняшнем утре. Он соскочил с чужой кровати и рванул туда, куда его привели ноги — в ванную. И стоя тут, перед зеркалом в яркой комнате, он чувствовал себя неимоверно плохо.       В памяти всплывал вчерашний плохо обдуманный поступок. Смешать алкоголь и дурманящую травку — дело нехитрое, но очень опасное. Почему-то вчера эта затея казалась более разумной и действенной, чтобы затуманить себе голову. В принципе, получилось, но вместе с затуманенностью добавился еще и целый букет симптомов, от которых лучше уж точно не становилось.       Постепенно вода придавала некой легкости голове, которая, казалось, залита свинцом, и постепенно всплыли все слова, которые он произносил собственными губами в постели похитителя:

Я этого хочу. Хочу по-настоящему. Здесь и сейчас...

А если я попрошу об этом когда буду трезв?..

      "Господи, какой же я дурак! Я же больной! На всю свою больную голову больной!", — грудь вздымалась все чаще, язык подхватывал ледяные капли с губ, пытаясь хоть как-то убедить свой организм в том, что ему НЕ плохо.       Он пялился на себя в зеркало, будто пытаясь рассмотреть в страшном замученном наркомане и алкоголике себя. Себя — парня, который всегда боялся веществ и напитков, заставляющих превратиться человека в животное, и тому всегда способствовал отличный пример — отец. Так что изменилось? Почему вдруг стал искать в этом успокоение?       Себя — зеленоглазого мальчишку, верящего в то, что мир добр и прекрасен. Эти розовые очки надела ему бабушка, а впоследствии этот "добрый мир" очень грубо сорвал их с него. Стало мрачно, стало максимально безжизненно и непонятно. Ждать решение суда под именем "Арсений" — невыносимо. Хотелось бы знать, что это все просто дурной сон, который рано или поздно закончится, но нет... Этот сон будет длиться бесконечно долго, мучительно и выматывающе, пока один человек не решит сделать одолжение и прекратить эти бесконечные страдания.       — Антон, — в дверь два раза постучали.       Шаст посмотрел на дверную ручку через зеркало и замер, выключая воду.       — Антон, все нормально? — раздался вопрос, сказанный Арсением.       Парень зажмурился. Шум в ушах позволял лишь отдаленно слышать чужой голос, отчего приходилось прислушиваться. Кругом все плыло и даже при сильном желании что-то ответить, Шаст чувствовал огромное бессилие перед своим собственным организмом.       — Тошаа, — протянул взволнованный мужской голос, слышащий лишь тишину в ванной комнате.       Замок провернулся, дверь открылась и в коридор вывалилось бледное, как паганка, тело, согнувшееся вопросительным знаком.       Антон поднял глаза на Арсения, который стоял как всегда с безупречным видом, в отличии от некоторых. До боли знакомые океаны были насквозь пропитаны то ли сочувствием к самому себе, то ли к парню, который сейчас мягко говоря выглядит не очень.       — Плохо? — в пол тона спросил Попов, понимая, что скорее всего в юном теле бушует головная боль.       Парень ничего не ответил, он лишь зажмурил глаза и слегка кивнул, соглашаясь со словами старшего. Шаст попытался отлипнуть от дверной ручки и обойти стоящее перед ним препятствие в виде киллера, но ноги не послушались: стопа завернулась вовнутрь, и он развязано пошатнулся, чудом удерживая равновесие. И лишь постояв несколько секунд, давая возможность всему плывущему вокруг устаканится, Антон почувствовал чужую руку у себя на предплечье. Опустив взгляд, он увидел кисть Арсения, помогающую телу не рухнуть прямо в коридоре.       — Не трогай! — предплечье вывернулось из крепкой хватки, которую, кажется, и не старались усиливать. — Не прикасайся ко мне! — сквозь зубы прошипел младший.       — Точно? Ночью ты мне другое говорил, — без малейшей усмешки произнес Попов.       На это парень лишь поднял свой озлобленный взгляд и молча пошел по стеночке в свою комнату, а Арсений остался. Он повернул голову и спокойно смотрел Антону вслед, наблюдая за его шатающимися шагами и подкашивающимися ногами.       И для брюнета в момент все стихло. Мир будто остановился во времени и планета перестала вращаться вокруг своей оси. Он видел, как Антон бился в кошмарах всю ночь, он видел, как тот пробежал мимо кухни, прижимая ладонь к губам, видел, как тот мечется в дверях ванной комнаты. Он все это видел, он был личным свидетелем, но ничего не мог сделать. Здесь он бессилен. Он не врач.       Вынув телефон из кармана, Попов посмотрел на время. В голове пронесся вопрос: "А не рано ли? Первое января все-таки". Но номер все же был набран.       — Да, Арс, — послышался сонный голос Позова.       — С Новым годом, — отрешенно произнес Арсений, уходя в кухню, закрыв за собой дверь, чтобы младший ничего не слышал.       — С Новым годом, конечно, но не рановато ли для поздравлений 1 января? Время все-таки... — врач отлип щекой от смартфона, чтобы посмотреть на цифры. — Время 9 утра.       — Я не с этим звоню, Дим, — выдохнул Попов. — Тут с Антоном приключилось кое-что...       — М, с Антоном? А с ним-то что приключилось? Перепил? — немного насмешливо произнес все такой же сонный голос.       — Можно сказать и так, только еще сверху обкурился травой, — злясь на вчерашнее происшествие, Арсений ходил по кухне и не знал кого винить: себя, за то, что ушел, или Шаста, за то, что додумался до такого.       — Травой? А где он ее взял? — удивленно произнес Поз.       — В клубе кто-то дал, а он видать припрятал.       — Че за трава? Сколько выкурил?       — Выкурил немного, а что за трава разобрать не могу, я не дилер, Дим.       — Ты хоть забрал ее?       — Да, все утро искал. Это ж надо было додуматься засунуть эту гадость на кухне под умывальник. Так еще так прикрепил, что и не догадаешься сразу, — сунув руку во второй карман, Попов достал то, что так хорошо было спрятано Антоном. Повертев сверток в руках, он надеялся найти хоть какие-то опознавательные знаки, но нет, просто обертка.       — А пил что? — немного отходя от такого желаемого сна, Дима быстро дополнил. — И сколько?       — Пил шампанское, всю бутылку.       — Бутылку? Один?       — Да. Сережа приезжал, я спускался к нему ненадолго, а когда поднялся, то... вот.       — Ясно. Рвоту ты ему вызывал?       — Вызывал.       — Отлично. Капал что-то?       — У меня ничего нет, а в аптеку ночью ехать и его оставлять одного — такая себе идея.       В трубке послышался тяжелый выдох. Дима неохотно задумался о том, чего ему делать сейчас совсем не хочется, но врач — это не профессия, это — призвание, поэтому рот сам открылся и произнес:       — Ладно, жди, скоро буду.       Повисли гудки, и Арсений облегченно выдохнул. Помощь приедет. Оставаться один на один с состоянием, когда другому организму требуется медикаментозное восстановление — стресс даже для Попова.

***

      Антон постоянно проваливался в странный сон, откуда его время от времени выбрасывало, и он приоткрывал глаза, проверяя, прошло ли то самое состояние. Но каждый раз наблюдал одну и ту же картину: загибающиеся во внутрь стены, сильную жажду и невозможность пошевелить хоть чем-то.       Прищурив глаза в очередной раз, Шаст обнаружил в своей комнате два нечетких силуэта: один — высокий с черными волосами, второй — намного ниже с очень короткой стрижкой. И если первого он узнал сразу — это был Арс, то чтобы узнать второго пришлось сильно постараться.       — Антон, здравствуй, — произнес силуэт, который ниже, и Шаст по голосу понял, что это врач Дмитрий.       — При-вет, — через силу сказал юнец, чувствуя подкатившую тошноту.       — Как ты себя чувствуешь?       — Зачем? — мутный взгляд уперся в Арсения, который со скрещенными на груди руками подходил все ближе к кровати.       Холодная ладонь легла на лоб, проверяя температуру, которая незначительно, но присутствовала в юном теле. Брюнет не хотел отвечать на заданный ему вопрос. Он лишь поднял взгляд на друга, кивнул ему, разрешая начать, и развернулся к окну, открывая шторы. Видимо парню было настолько плохо, что он решил максимально затемнить комнату, но сейчас свет необходим.       Зеленоглазый нахмурил брови и принялся наблюдать за врачом, который что-то выкладывал на стол из своей сумки. Резко появившийся в комнате свет заставил зажмуриться, а потом Антон увидел Дмитрия, направляющегося к нему.       — Нет, не подходите! — Шаст подлетел, оперся одной рукой о матрас, приподнимая корпус, а вторую вытянул вперед, ограничивая доступ к себе.       Арс обернулся, удивленно поднял бровь и тихо усмехнулся, решаясь не вмешиваться. Вместо этого он оперся пятой точкой о подоконник и принялся наблюдать за процессом, который, признаться честно, удовольствия ему не приносил.       — Антон, тебе плохо. Я хочу помочь, но для этого я должен осмотреть тебя, чтобы понять насколько все плохо, — спокойно, с некой снисходительностью пытался убедить Позов, видя напуганные глаза. — У меня ничего нет, видишь? — для достоверности он поднял руки и показал пустые ладони.       — Я не хочу. Уходите. Мне не нужна помощь, — быстро проговорил юнец, тут же жмурясь от того, что комната резко закружилась вокруг него и ладони машинально накрыли рот, боясь, что желудок вывернется наружу.       Дима посмотрел на непоколебимого Арса, а потом на Антона, чувствуя к парню сочувствие. Он прошелся взглядом по пропитанной потом футболке, потом по бледному лицу и впалым глазам. Может Попов и заставляет юнца питаться, но по всей видимости моральный стресс выжимает из тощего тела все соки.       — Тошнит? — спокойно спросил врач, наблюдая за мимикой, которая ни о чем хорошем ему не говорила.       Шаст молча кивнул, все еще прижимая ладони к губам. На его глазах проступили слезы, но он старался моргать чаще, чтобы влага распространилась равномерно и не вытекла из век.       — Антон, если ты мне не поможешь, то я не смогу сделать так, чтобы твоему организму полегчало. В тебе сейчас слишком много токсинов, которые будут еще очень долго мучить, если не сделать несколько простых вещей. И прежде чем что-то тебе сделать я всегда дождусь твоего согласия, договорились?       После несмелого одобрительного кивка врач медленно подошел, а парень убрал руки от рта, не поднимая взгляда.       — Посмотреть на меня можешь?       — Нет, голова очень кружится.       — Мгм. Давай футболку снимем, ты весь мокрый, надо ее сменить, — подцепив низ ткани, Дима осторожно потянул ее вверх, но услышав болезненные стоны, тут же остановился. — Что такое?       Антон без слов самостоятельно стянул с себя футболку, чувствуя, как тяжело заживают раны без мази, от которой он намеренно отказался. Врач заглянул парню за спину и на его лице появился легко считываемый ужас. Он с осуждением перевел взгляд на брюнета, покусывающего щеки, и хотел было ему что-то сказать, но промолчал, вспоминая, что рядом сидит Антон.       — Так, ладно, — тяжело выдохнул Дима, откладывая разговор с другом на потом. — Голова болит?       — Очень.       — Закрой глаза, подними голову и высунь язык настолько, насколько сможешь это сделать безопасно, — попросил врач, понимая, что если парень не рассчитает, то может вызвать таким действием рвоту.       Антон послушно закрыл глаза, немного запрокинул голову и высунул язык, позволяя рассмотреть на нем небольшой налет.       — Все, можешь опускать. Ну что, предложу уколоть тебе обезболивающее, которое снимет боль и поставить капельницу, которая снимет интоксикацию и обезвоживание.       — Нет! — Шаст замотал головой несмотря на головокружение, и от страха подкатило еще сильнее. Он поджал ноги к груди, будто надеясь закрыться от боли, которую ему могут причинить.       — Тебе сразу же станет легче. Просто если этого не сделать, то твои мучения продляться еще долго, — пытался уговорить Дима.       — Нет, все! Осмотрели и хватит! Жить буду! Не надо мне ничего колоть! Уходите! — Антон отполз к изголовью и сам того не ожидая посмотрел на Арсения, будто подсознательно ища в нем защиту.       Попов смотрел на все происходящее спокойно, он знал, что будет именно так. Ему до последнего не хотелось вступать во все это, но спустя несколько молчаливых секунд, когда испуганные изумруды смотрели на него не отрываясь, он все же не выдержал:       — Ну и что ты на меня смотришь? — в пол тона произнес брюнет, смотря в ответ.       — Скажи ему, чтобы ушел.       — Не скажу, — Арсений отрешенно помотал головой, будто находясь в своих мыслях.       — Почему? — всхлипывая сквозь слезы дрожащим голосом спросил парень.       — Потому что надо, Антон.       — Не надо! Мне ничего не надо! Уйдите отсюда! Не подходите! Я не дам вам ничего сделать! Слышите?! Не дам! — слезы беспомощности потекли из изумрудных глаз и юнец задрожал, отчего Позову стало не по себе.       — Арс, пойдем, выйдем на минуту, — врач указал носом на дверь и не дожидаясь вышел в коридор, а следом за ним удалился и Попов.       Говорить сейчас что-либо трусишке — бесполезно, а вот поговорить с другом — стоит.       Как только испуганный парень остался за дверью, так Позов тут же схватил друга за грудки, сжимая ткань со всей агрессией.       – Какого хуя, Арс? Ты что, совсем псих? Ты что с ним сделал? Зачем? Зачем изуродовал парня? — шепотом говорил Дима, чувствуя, как злость внутри вспыхивает с каждым словом все сильнее.       — Дим, это сделал не я, — холодно ответил Попов.       — А кто?!       — Его в клубе избили. Сережа не досмотрел, пока я летал на неделю к жене и дочке. Перепутали с другим парнем и выпороли кнутом.       Позов пошатнулся от удивления. Пальцы отпустили ткань и гнев подостыл.       — До чего вы его довели, неужели не жалко? — врач сдвинул брови к переносице, продолжая говорить шепотом.       — Его довел я. И только я. Жаль ли мне Антона? Жаль, — в океанах тут же забушевал шторм, который Арсений умело скрывал от лишних глаз.       — Я видел его не так давно и тогда он выглядел куда более живым, чем сейчас. Он даже реагирует на все странно. Ты убил его психику окончательно.       — И что ты хочешь от меня?       — Я прошу его не мучить.       — То есть ты просишь его убить?       — А есть другой выход? Для чего ты его у себя держишь? Продавать ты Антона точно не планируешь, трахать вряд ли будешь, а убивать невинных не входит в твои принципы? Правда, хотел бы знать о каких принципах постоянно говорит человек, являющийся киллером. Не надо мучить того, кто ни в чем не виноват, Арс. Не надо превращать его жизнь в пытку. Если так боишься смотреть ему в глаза, то отдай это дело другим. Пусть выпьет снотворное, его куда-то отвезут и избавят от мук. Жестоко, но другого исхода я не вижу. Не отпустишь же ты его на свободу?       Дима уперся рукой о стену, переводя дух. Ему самому не верилось, что он — врач, когда-то будет просить спасти человека смертью. Перед глазами постоянно всплывало бледное лицо парня, которому просто не повезло. Не хотелось даже снова возвращаться в эту комнату, но надо. Надо помочь хотя бы в том, в чем он помочь может.       — Набери что надо, и я сам ему все сделаю, — строго сказал Арсений спустя недолгое молчание.       — И капельницу? Сможешь? Может все же лучше я?       — Смогу. Ты, главное, наведи все, что надо в нужных дозировках. Тебя к себе он вряд ли подпустит.       — А тебя подпустит?       Попов лишь неодобрительно посмотрел на друга, после чего скрылся в кухне. Продолжать этот разговор и доказывать что-то другу он не хотел, не хватало только посраться с еще одним близким человеком.       Позов открыл дверь в комнату парня, без слов забрал свои вещи, даже не смотря в сторону бояки и быстро удалился, стараясь причинять юному организму меньше стресса. Может и хотелось что-то сказать Антону на прощание, но что? Что все будет хорошо? Хорошо уже не будет и это точно.

╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸

      Сколько прошло времени, Антон не помнит. Он лишь прилег ненадолго, чувствуя, что "опасность" отступила, и прикрыл глаза, как его тут же вытянули из сна легким толчком в плечо.       Приоткрыв глаза, он вздрогнул и резко отполз, стараясь быть как можно дальше от подошедшего к нему человека.       — На, пей, — Арсений протянул юнцу кружку.       — Что это? — Шаст недоверчиво посмотрел на посуду, которая скрывала в себе какую-то жидкость, а какую именно он не видел.       — Это вода.       — Зачем?       — Организм обезвожен, твои губы потрескались от недостатка воды, поэтому пей, — кружку поднесли еще ближе, так, чтобы юнец смог увидеть прозрачную жидкость.       Но как только Антон увидел воду, так к горлу мгновенно подкатило, и он отвернулся, прикрывая рот ладонью. Все тело передернуло и мысленно он проклял и Арсения, и себя, и всю свою жизнь за состояние, в котором пребывает.       — Не хочу, — приглушенно сказал он.       Арсений без слов отставил чашку, продолжил стоять рядом, смотря на младшего сверху-вниз.       — Вот видишь, ты даже воды выпить не можешь, а от лечения отказываешься. Помереть хочешь?       — Да не хочу я чтобы он тыкал в меня иголками!       — А если тыкать будет не он? Дима ушел, он не будет сидеть здесь в свой выходной до вечера и ждать, когда ты согласишься.       — А кто тогда будет тыкать? Ты?! — юнец развернулся и посмотрел своими изумрудными глазами на человека, к которому его организм чувствует максимально необъяснимое доверие. Доверие, практически ничем не обусловленное, но доверие, которое впиталось в подкорку головного мозга. Хотел бы Антон убедить себя в обратном, но уже не может. При всем желании не может.       — А в этой квартире есть кто-то еще, кто сможет тебе помочь? — Арсений слегка наклонился, чтобы проверить, отстранится ли младший от такого неожиданно-близкого контакта, но тот не дал заднюю, он продолжил сидеть и пристально сквозь слезы смотреть на брюнета. — Тош, я ведь плохого тебе никогда не сделаю. Мне нужно лишь твое согласие и тебе сразу станет легче.       — Ладно, хорошо! — неохотно сквозь зубы ответил Шаст, склоняя голову.       Антон поник. Он сел и поджал ноги к груди, успокаивая самого себя. Перед глазами мелькали иглы и шприцы, злые медсестры и врачи. В ушах стоял собственный детский плач и те неприятные картины: как его скручивали и ничего толком не объясняя заносили в процедурный кабинет. Тело бросило в холодный липкий пот, сердце билось где-то в ушах, а легкие не успевали сделать полноценный выдох, как снова следовал вдох.       — Тош, — плеча коснулись, и комната вновь закружилась, отчего снова подкатило к горлу. В висках раздавалась ужасная боль, которая ни на секунду не утихала и Антону даже пришлось стиснуть зубы, чтобы стерпеть ее.       Шаст поднял боязливый взгляд на мужчину, стоящего перед ним. Изумруды резко перешли на руки Арсения, которые были абсолютно пусты, а затем на стол, где все уже было готово для манипуляций. Пока Антон погрузился в свой страх, старший подготовил все для "экзекуции". Он собственными глазами увидел упакованный шприц, несколько салфеток, ампулы, запечатанную систему и большую пластиковую бутылку с прозрачной жидкостью.       Стало тревожно и одновременно легко от того, что Арсений не подошел к нему сразу со шприцем в руках, как это обычно было в детстве. Видимо мужчина настолько хороший психолог, что знает все нюансы и тонкости в этом постепенном деле.       — Сначала сделаем обезболивающее, оно снимет головную боль, а после поставим капельницу, которая снимет интоксикацию и уберет это состояние целиком и полностью, — объяснил Арсений.       Антон неохотно кивнул, трясясь от паники. Его будто сейчас топили в глубокой бочке как маленького котенка в носке, а он никак не мог выбраться, потому что полностью беспомощен.       — Пока я набираю лекарство, ляг на живот и приспусти штаны, — Арсений развернулся и пошел к столу, а Шаст сглотнул вязкий ком в горле, делая то, что ему приказали.       Уложив через силу свое тело на мягкий матрас, он немного приспустил резинку штанов вместе с боксерами. Лицо уткнулось в подушку, а руки залезли под нее, сжимая наволочку до побеления костяшек.       — Тош, ну мне же не поясница твоя нужна, — послышался спокойный голос с легкой усмешкой где-то сверху.       Антон никак не реагировал, он думал только о боли, которая вот-вот его настигнет. Закусив подушку зубами, он ждал именно ее. Ждал и ни о чем более не думал. Не думал даже о том, что сейчас к его ягодице прикоснутся руки, от которых тело всегда бросает в дрожь. Но сейчас не об этом. Сейчас только страх и невозможность пошевелиться.       Холодные пальцы подцепили край чужих штанов и вместе с бельем приспустили чуть ниже, наполовину оголяя ягодицы. Спиртовая салфетка прошлась по коже, и парень задержал дыхание. Арсений лишь мельком посмотрел на кудрявую макушку и решил не оттягивать это мучительное ожидание.       — На счет три. Раз, два... три, — иголка проткнула кожу и вошла в мышцу, а парень вздрогнул, кусая подушку еще сильнее. — Тош, все, осталось ввести лекарство, это уже не больно.       На поршень надавили, и прозрачная жидкость медленно вошла в организм. К месту прокола приложили все ту же салфетку и иглу резко вытащили. Арсений осторожно промассировал место инъекции и потрепал парнишку по голове.       — Мой герой! Все, можешь переворачиваться на спину, — холодные пальцы вновь подцепили резинку штанов и вернули их на прежнее место.       Попов чему-то улыбнулся, отходя от юнца. То ли был горд за него, то ли за себя. Не так уж и часто он колет кому-то уколы, но иногда приходится. Здесь тоже огромную роль сыграла его профессия. Если бы не киллерство, то может он всего этого бы и не умел, но жизнь заставила даже научиться колоть себе вены и ставить капельницы. Возможно и стоило этому всему научиться, чтобы сегодня все это сделать Антону.       Шаст отлип лицом от мокрой подушки и медленно перевернулся на спину. Теперь у него болит не только она, но и ягодица, в которую несколько секунд назад была введена игла.       — Ну, Тош, ну что ты? — в миг Арсений вновь появился рядом и с теплой улыбкой смотрел сверху на заплаканные глаза.       Его умиляли эти переливающиеся на солнце изумруды, эти длинные мокрые ресницы... Эти слезы не вызывали омерзения и осуждения, наоборот, Попов все прекрасно понимал и даже больше — прочувствовал на себе, пропустил через себя.       — Еще один прокол и больше мучить тебя не буду.       — Ты не мучаешь, — будто обижено сказал Антон, отворачиваясь, чтобы последствие его страха было не так видно.       — Тош, не прячься. Слезы — это нормально, особенно, когда встречаешься лицом к лицу со своим страхом. Ты же не струсил? Не отказался? Нет. Ты согласился. Пускай через слезы, но согласился.       — Мужчины не плачут.       — Фраза, с которой я никогда не соглашусь. Неужели их отсутствие говорит о твоем поле? Проронил слезу и что теперь, уже не мужик?       — Мужик, — произнес младший, разрешая себе повернуться.       — Ну вот, теперь я вижу твое лицо и не говорю будто со стеной. Давай, вытяни руку, — Арсений поднялся, взял бутылку и подвесил ее на карниз, зацепляя за крючок.       Антон разогнул руку, но та будто все время хотела вновь согнуться в локте и прижаться к груди. Прикусив нижнюю губу, пара зеленых глаз пристально следила за брюнетом, берущим жгут и усаживающимся рядом.       — Ты помнишь, как тебе брали кровь в клубе? — осторожно спросил голос.       — Помню, — перед глазами тут же всплыли пробирки с кровью и... рука. Рука Арсения. Рука, держащая его ладонь, помогающая справиться с самым страшным страхом.       — Сейчас я свою руку дать не могу, потому что они мне обе нужны, но вот тебе кое-что, что поможет, — во вторую руку юнца вложили футболку, ту самую, которую Антон никак не хотел с себя снимать. Ту самую, которая принадлежала вовсе не ему, но грела теплее своих собственных вещей.       Шаст поднял удивленный взгляд на мужчину и крепко сжал ткань, отворачиваясь в противоположную сторону, чтобы ничего не видеть. Футболка действительно давала силы и помогала быть смелее.       Арсений воспринял это как сигнал: быстро наложил жгут, обработал кожу и снял колпачок с иглы. Голубые глаза вновь на секунду взглянули на жмурящееся лицо, которое уже готово почувствовать прокол. Вторая рука Попова обвила запястье парня на всякий случай, боясь, что тот может дернуться в самый неподходящий момент.       — На счет три. Раз, два... три, — Антон сам того не ожидая вздрогнул, но руку крепко держали, поэтому игла не выскочила. — Все, Тош, все закончилось. Теперь лежи. Капельница будет капать где-то полчаса.       Арсений медленно ослабил хватку и посмотрел на вторую руку, вцепившуюся в ткань футболки как во что-то, что даст парню спасение. Зафиксировав иглу пластырем, он накрыл ее сверху спиртовой салфеткой, чтобы трусишка лишний раз не видел эту пугающую его картину.       — Анто-о-он, — протянул брюнет, видя, что Шаст никак не расслабится. — Больно что ли было?       В ответ парень помотал головой, по-прежнему не решаясь открыть глаза.       — А что тогда?       — Арсений, что со мной происходит? — хриплым голосом начал младший.       — А что происходит? — Попов удивленно поднял бровь, смотря на дрожащие от волнения черты юношеского лица.       — Если это болезнь, то ее ведь надо лечить, да? Я же ненормальный! — говорил отвернутый Антон с закрытыми глазами.       — О какой болезни ты все пытаешься мне сказать? Скажи прямым текстом.       На это Шаст резко повернулся и распахнул мокрые ресницы. Он смотрел не на Арсения, он смотрел ему в душу, проникая взглядом через омут голубых глаз.       — Я скажу. Скажу лишь потому что это невыносимо. Мой собственный кошмар стал объектом вожделения. Все мои мысли заняты только одним человеком, запах которого я готов вдыхать постоянно. Мое тело хочет ощущать его прикосновения бесконечно, и для меня нет ничего теплее этих холодных пальцев. Если бы я испытывал все это к женскому полу, то был бы счастлив, но нет, я испытываю все это к такому же, как и я сам, — голос Антона вздрагивал, потрескавшиеся губы произносили то, о чем кричит душа, а грудь вздымалась настолько часто, что казалось, будто парень начинает задыхаться.       Он ждал появления в голубых глазах отвращения. Он ждал, когда Арсений посмотрит на него с неприязнью и назовет уродом. Он ждал, когда его монолог прервут и назовут больным, но... мужчина молчал. На его лице не было ни злости, ни улыбки, глаза не тухли, но и не блестели. Он молча слушал, пропуская поток информации через себя и только когда Антон стих, Попов спокойно заговорил:       — Знаешь, я мог бы назвать тебя "больным" если бы не одно но, — будто заставив себя сдержаться и не выдать сейчас все свои секреты, мужчина продолжил. — Нельзя сказать, что при таком раскладе событий нельзя быть счастливым. Просто ты — это цветок с голубыми лепестками и желтой сердцевинкой. Много ли ты таких цветов в природе видел? Да, сейчас можно найти огромное количество в цветочных магазинах, но это не они такие, их красят в такой цвет. Приведи пример цветов, которые растут такие сами по себе.       — Незабудка, — Антон назвал первое, что пришло на ум.       — Вот-вот. Незабудка. Она растет в полях, она свободная и независимая, Тош. Такая, какая есть. И среди нее растут цветы с белыми, желтыми, красными и многими другими лепестками. А она такая одна. И это же не значит, что она не счастлива, не значит, что она больная или какая-то не такая? Просто она другая, и это не плохо.       Рассказ о незабудке увлек Антона. Он понял тот посыл, который так пытается до него донести Арсений, и больше не хотелось называть это болезнью. Просто он другой. Такой же другой, как и незабудка. У него тоже голубые лепестки и яркая, как солнце, сердцевинка.       Тело само начало расслабляться, он чувствовал, что рядом сидит не злостный похититель, а человек, который находится с ним здесь и сейчас, человек, смотрящий на него с заботой. Казалось, что Попов видит в парне больше, чем все остальные. Казалось, что в его сердце вместе с признанием парнишки вставился и ключик, отпирающий еще одну тайную комнату.       Страх рассеялся, головная боль начала утихать, и тошнота понемногу сходила на "нет". Туманность прошла и начало клонить в сон. Веки стали тяжелыми и приходилось прилагать много усилий, чтобы держать глаза приоткрытыми и молча смотреть на того, чьи черты лица и черные смолистые волосы уже являются спасением, а не пыткой и убийством.       — Поспи. Сон — лучшее лекарство, — Арсений потянул за свободный край одеяла и накинул его на голый торс парня, укрывая, чтобы тот не замерз.       Антон провалился в сон, а его похититель так и продолжил сидеть рядом, погружаясь теперь уже в свои мысли, которые тоже часто мучают его голову.       Капельница докапала, иголку осторожно вытащили, отчего парень поморщился сквозь сон, но не проснулся. Арсений прижал салфетку к проколу и так просидел пару минут, делая все возможное, чтобы синяка на юной руке не осталось.

╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸

      Помешивая суп в небольшой кастрюльке, Попов старался не переварить его. За спиной послышались шаги, и Арсений обернулся с ложкой в руке.       Перед глазами предстала неожиданная картина: Антон потирал глаза стоя на пороге, смотря на брюнета. Выглядел он в разы лучше, чем раньше. На парне красовалась та самая футболка похитителя, на что Арсений решил сделать вид, будто не заметил такого явления.       — Ты как? Лучше?       — Вроде, — юнец уселся за стол, сладко зевая.       — Суп будешь? — барашек вывернули, выключая газ.       — Если только немного.       Зачерпнув половником больше жижи, чем всего остального, перед носом поставили то, чего организм как ни странно, но хотел. Взявшись за ложку, Антон без задней мысли принялся есть суп, который для него был самым вкусным на свете. И вкусный вовсе не из-за каких-то суперских приправ, нет... вкусный, потому что его приготовил именно Арсений.       — Вкусно? — Попов сел напротив с порцией побольше и немного прищурился, считывая с юного лица эмоции. Радовало, что от "болезни" почти и следа не осталось.       — Мгм, — не отвлекаясь от трапезы промычал он, стуча ложкой по тарелке.       — Как голова? Не болит?       — Не болит.       Парень даже не смотрел на Арсения. Он не видел легкой улыбки этого мужчины, который не мог не отреагировать на то, что парень вышел в его футболке. Попову приносило счастье смотреть на эти вьющиеся русые волосы, на еще сонные зеленые глаза и эти острые плечи, торчащие из-под одежды. Все это стало уже чем-то привычным, чем-то обыденным и приятным. Но теперь в смолистой голове вдобавок ко всему еще крутится признание Антона. Да, он не назвал имени того, к кому испытывает все это, но почему-то Арсений даже не сомневался, что имели в виду именно его. Кто еще является для парня кошмаром? Только Арсений. Только он. Кошмар и объект вожделения. Два в одном.