Уходить надо на пике

      Свобода — вот она. Больше нет запертых дверей, а если и есть, то ключи от них у Антона тоже имеются.       В последнее время в его жизни постоянно происходит что-то, что часто заставляет погружаться то в панику, то в слезы. Обычные вещи перестали казаться обычными, а нормальная жизнь стала чем-то запредельным. Вот и сейчас, стоя перед входной дверью, он будто боится высунуть нос на улицу.

«Почему?»

«Кто поругает?»

      Надо купить продукты, помочь Арсению, который сейчас поехал в свою семью решать, наверное, самое страшное, что может вообще возникнуть в жизни любого человека. Хочется узнать обо всем подробнее, но остается только ждать, когда брюнет вернется и все расскажет сам.

«Он ведь расскажет?»

      Антон далеко не эгоист. Он всегда с пониманием относится к другим, понимает и принимает различные жизненные ситуации, но сейчас внутри появилось ужасное чувство от того, что Арсений уехал в свою семью. Да, он поехал далеко не на праздник, но как же странно ощущать, что в своей голове Шаст воспринимает Попова своей семьей, а на самом деле у этого мужчины есть другие люди, которые во всех планах являются для него настоящей семьей.       Выйдя на улицу, заперев дом на ключ, он пошел в неизвестном ему направлении. Кругом стояли собственные дома, увешанные гирляндами еще с Нового года. Но они не создавали сказки. Вся сказка закончилась, как только любимые голубые глаза еще в самолете наполнились непередаваемой болью от утраты.       Идя по расчищенной дорожке, Шаст не так обращал внимание на все, что его окружает, хоть, наверное, и стоило все получше разглядеть, это место для него новое как-никак. Но он был настолько погружен в свои собственные мысли, что попросту ничего не замечал. Он не хотел замечать. Ноги вели его, а он шел. Просто шел, склонив голову под тяжестью всего происходящего.       Несколько дней назад в его жизни произошел поцелуй. Первый поцелуй. И этот поцелуй был настолько горячим, что губы от него не могут остыть до сих пор. Он чувствовал Арсения всем телом, всей душой и даже большим.       Потом было объятие. Такое крепкое и искреннее. Причем искренность исходила не только из Антона. В этот момент Шаст не думал ни о чем, мозг отключился, и он поддался своим желаниям и чувствам. И не ошибся. В тот момент действительно стало легче.       Следом была ночёвка. Арсений предложил, а Антон не отказался, потому что хотел. Всегда хотел. Хотел и боялся. Спать ночью с кем-то — с одной стороны — спокойно, а с другой — непривычно. Даже в глубоком детстве, когда мама была еще жива, то его клали в отдельную комнату. Ни любви, ни ласки, ни внимания. Так было принято в их семье, если ее можно было таковой назвать. Арсений же все изменил по щелчку. Он заполнил эту пустоту, показал, что если ты ложишься с человеком в одну кровать, то ты ему ничего не должен. Тебя ни к чему не принуждают, тебя не разденут и не поимеют против твоей воли. Попов сказал ему это лишь единожды, но потом всегда подтверждал действиями, отчего Антон на данный момент точно уверен, что пока он сам этого не захочет, с ним никто ничего не сделает.       Пока теплые мысли щекотали память, а картинки всплывали перед глазами, заставляя окунуться в приятное прошлое, Шаст и не заметил, как вышел к какому-то сельскому магазину под названием «Диола». Всегда поражало умение владельцев подобных забегаловок выбрать название для своего магазинчика, но это даже чем-то отзывалось в груди, напоминая Воронеж. Петербург заставил забыть о подобном, а Калининград, вот, напомнил.       Рядом с «Диолой» располагалась небольшая остановка с навесом. Ее явно несколько раз перекрашивали, стараясь скрыть несколько десятков лет под толщей серой краски. И снова нахлынули воспоминания о Воронеже. Вот только если бы эти воспоминая были теплыми, то он всенепременно бы засиял от счастья, но нет, прошлое вызывало только негативные эмоции. Он до сих пор не знает, что было хуже: жизнь в Воронеже до переезда в Питер, или «привыкание» к своему киллеру. Скорее, второе прошло более гладко.       Толкнув дверь, Антон вошел в небольшое помещение. Глазам показались несколько стеллажей с хлебом, чипсами, крупами и макаронами. Рядом стоял холодильник с колбасой, сосисками, молочкой и мороженным, а по центру располагался прилавок с весами и калькулятором. Об оплате картой здесь, наверное, и не слышали, хорошо, что Арсений додумался дать Антону деньги наличкой.       — Здравствуйте, — подойдя поближе к полной женщине, стоящей в синем фартуке с голубыми тенями на глазах, он попытался выглядеть уверенно, хоть и немного растерялся от такой уже непривычной обстановки. — Мне пожалуйста…       И тут он задумался. А что брать? Скорее всего макароны, сосиски, молоко, хлеб, масло… Что там обычно берут в магазинах?       А когда он вообще последний раз был в магазине? Несколько месяцев назад. И уже все забыл? Как же быстро забываются привычные вещи, которые до этого существовали в твоей жизни настолько часто, что ты на них даже не обращал никакого внимания. А теперь, вот, обращаешь.       И почему-то в голове промелькнула мысль о сигаретах. Долгий запрет на табак не прижигал желание закурить. Последний раз он курил что-то не самое лучшее, что-то, что никогда бы не скурил, если бы не слабость, проявленная в тот момент. Тогда хотелось себя пожалеть, выйти за пределы разума и хоть на несколько часов оказаться между мирами. И это получилось. Но совсем не так, как он хотел. Тогда было плохо. Очень плохо. И тогда он действительно мог отойти в другой мир, если бы не… Арсений.       Сейчас же хочется закурить обычную сигаретку.

«От одной ведь ничего не будет? И Арсений не узнает. Пока он приедет, все выветрится, а стресс, накопившийся за последние несколько часов, снимется как по щелчку.»

      — Мне пожалуйста сигареты. Любые. И зажигалку.       И это было первое, что он попросил у продавщицы, первое, что действительно требовал его организм, вспомнивший о зависимости.

╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸

      Просунув кисть через ручки тяжелого пакета, Шаст повесил его себе на запястье и принялся трясущимися руками распаковывать пачку сигарет «Петр 1 эталон». Вставив между губ желанную трубочку, он щелкнул зажигалкой и поджег противоположный конец.       Первая затяжка погрузила в Рай настолько сильно, что у Антона закатились глаза от удовольствия. В последнее время, живя спокойной жизнью до встречи с Поповым, он курил то электронку, то сигареты, но потом появился Арсений и что такое вкус настоящего табака — Шаст успел забыть.

«Как же хорошооо…»

      Как хорошо, когда точно знаешь, что тебе сейчас никто не запретит стоять посреди дороги и курить. Впервые за столько месяцев Антон действительно стал свободным. Никто не держит за руку и не стоит рядом, дыша в спину.       Первая сигарета улетела быстро. Он и сам не заметил, как от нее остался лишь маленький окурок. Недолго думая, парень вытащил из пачки еще одну, но тут же замер, задумчиво крутя ее в холодных пальцах.       «Арс бы меня убил. Антон, разговор был только об одной. Ну ты же не дебил зависимый?», — пронеслось в мыслях.       — Ладно, потом скурю, — буркнул он себе под нос, убирая сигарету за правое ухо по старой пацанской дворовой привычке. Договариваться со своими желаниями очень сложно, надо хотя бы попытаться курить с промежутками. Было решено закурить второю уже дома.       Дорога назад показалась гораздо быстрее. Единственное — пакет передавливал руку и Шасту постоянно приходилось чередовать их, убирая свободную в карман, чтобы отогреть. Перчаток у него нет, поэтому приходится терпеть этот ужасный жгучий мороз.       Открыв калитку, парень ввалился во двор. Провернув замок входной двери, он наконец оказался в долгожданном тепле. Пальцы на руках и ногах начали неприятно покалывать и Шаст понял, что его ноги тоже успели замерзнуть.       Мучительно тяжелый пакет поставили на пол и взгляд тут же упал на ботинки Арсения.

«Неужели он уже вернулся?»

      Из дальней комнаты послышались неспешные шаги, а затем в прихожую вышел он: такой замученный, не выспавшийся, расстроенный, подавленный и убитый. На Арсении впервые не было лица. Он стал темной тучей, на которую даже смотреть страшно. Глаза впали то ли от печали, то ли от недосыпа, а черты лица стали настолько заостренными, что казалось, если до них дотронуться, то можно легко порезаться.       Зеленоглазый молча смотрел в эти потухшие океаны, которые больше не отдавали прежним блеском. Они потухли. Потухли так же, как когда-то потухли глаза Шаста.       — Ты уже вернулся? — продолжая стоять в верхней одежде, Антон задал самый тупой вопрос Арсению, который безостановочно приближался к нему.       — Вернулся, — замученным севшим голосом произнес мужчина, поднимая пакет с пола. — Переодевайся и мой руки. Скоро обедать будем.       Прежний холод в разговоре сменился опустошенностью. Брюнет развернулся и молча пошел на кухню, неся в руках тяжелый пакет с продуктами, купленными Шастом.       Стянув с себя куртку, Антон аккуратно повесил ее на вешалку. Обувь тоже поставил в ровный ряд прямо с ботинками Арсения. Он тихонечко прошел в ванную комнату, располагающуюся на первом этаже, вымыл руки и отправился к старшему, который явно сейчас нуждается в поддержке.       Вообще, Шаст не знает наверняка о том, как вести себя в таких случаях: расспрашивать о случившемся и не давать уйти в себя, или все-таки дать переболеть все внутри, наедине с самим собой. Интуитивно он и решил молчать. Антон знает Арса, знает, что тот предпочитает молчать, когда на его плечи обрушиваются проблемы. Вот только смерть — это не проблема. Это боль.       Переступив порог кухни, он увидел, как мужчина вертится возле плиты, готовя что-то, что насытит их обоих. На самом деле брюнет четко понимает, что сейчас не сможет съесть ни крошки, но он не имеет права морить второго человека голодом, оставляя того на произвол судьбы.       Усевшись тихонько за стол, Антон уставился на родную широкую спину, хозяин которой неожиданно заговорил, продолжая что-то помешивать на газу:       — Ты вновь начал курить? — без агрессии, без какой-либо предъявы, брюнет просто поинтересовался тем, от чего сердце юнца забилось сильнее.       — Нет. С чего ты взял? — постарался быть уверенным шатен.       Арсений обернулся, отложил ложку, которой только что ковырялся в кастрюле, и молча уставился на Антона, бегая по нему своими расстроенными глазами.       — Пойдем, — он резко рванул в сторону младшего, взял его за запястье и заставил пойти за ним следом.       Шаст не особо сопротивлялся, так как не понимал, куда его ведут. Он доверяет Арсению и понимает, что ничего плохого он ему точно не сделает.       А вел его Попов на второй этаж. Они без слов поднялись по лестнице, завернули направо и зашли в одну из спальных комнат.       — Встань тут, — рука отпустила юное запястье, и брюнет встал четко позади Антона, оказавшегося перед огромным зеркалом, позволяющим увидеть себя в полный рост.       Изумруды сначала посмотрели то ли на злого, то ли слишком уставшего Попова, смотрящего на него через зеркало, а потом на себя и на… сигарету. Он про нее успешно забыл. Забыл про нее точно так же, как и про то, что сигарета, оставленная за ухом, вообще никак не ощущается, и соответственно ты сразу про нее забываешь. Возможно, если бы он не пересекся с Арсом в прихожей, то вспомнил бы про нее, но все произошло по-другому. Раннее возвращение старшего домой сбило его с толку.       — Худшее, что может делать человек — это обманывать, Антон, — Попов полоснул этой фразой по сердцу так сильно, что младшего мгновенно кинуло в краску от собственного вранья.       Мужчина посмотрел на юнца разочарованным взглядом, развернулся и быстрыми шагами удалился из комнаты, оставляя растерянного Шаста стоять перед зеркалом в одиночестве.       — Арсений! — крикнул шатен, срываясь с места.       Он несся за брюнетом по лестнице что есть силы, он чувствовал, как его ноги заплетаются между собой, поэтому пришлось цепляться руками за периллы, чтобы не полететь кубарем вперед.       — Арсений, постой! — спустившись с последней ступеньки, он обнял мужчину вместе с руками, обхватывая его и заставляя остановиться.       Для Попова это было очень неожиданно. Нахмурившись, он слегка повернул голову в бок, чтобы периферическим зрением разглядеть мальчишку, уткнувшегося лицом в его спину.       — Прости пожалуйста, прости, — зарываясь носом в ткань чужой футболки, Антон боялся, что его сейчас грубо оттолкнут, выливая всю боль в агрессию.       Теплые кисти старшего скользнули по юным рукам, сцепленным на животе в замок. Ласково расцепив эту хватку, буквально прося младшего сделать это самостоятельно, мужчина высвободился из крепкого объятия, разворачиваясь к Антону лицом.       — То, что ты куришь — это твой взрослый осознанный выбор, но то, что ты тем самым наносишь своему организму вред — меня очень расстраивает. Я не могу и не буду тебе это запрещать лишь потому что сам знаю, что такое зависимость от курения. Но я попрошу тебя, Антон, говорить мне всегда только правду. Даже если она ужасна, даже если она обязательно понесет за собой наказание. Правду, Антон. Договорились?       — Договорились, — с хрипотцой в голосе согласился Шаст, чувствуя, как его медленно утягивает совесть, заставляя задуматься о своем поступке.

***

      Два дня пролетели за час. Каждый день Антон надеялся, что Арсений заговорит об этом, что-то расскажет, попросит поддержки, но тот молчал. Лишь ночами Попов сидел на кухне в полном одиночестве, до дыр перечитывая письмо жены.       Он решил отдалиться от семьи и друзей до похорон. Он решил самостоятельно принять решение. Самое сложное решение в своей жизни. Выключил телефон и ни с кем не выходил на связь. Рядом был только Антон. Только он и никто больше.       А парень в свою очередь очень старался сгладить случившееся. Он накладывал им обоим еду, наливал себе чай, а Арсу кофе, он мыл посуду и даже разобрался с новой стиральной машинкой.       И вот наступила третья ночь. Та самая ночь, которая обычно больше всего разбивает сердце. Это последняя ночь, когда Алёна еще не на кладбище, а дома.       Попову больше всего на свете хотелось прийти к ней, лечь рядом и медленно умирать, касаясь ее холодных рук и губ. Он до сих пор в это не верил. Он просто-напросто не хотел в это верить.       Часть его умерла вместе с ней. Эта часть больше никогда не порадует своей прекрасной легкой улыбкой, он больше не ощутит ее запах, не дотронется до шелковистых волос. А самое болезненное — это понимание, что придется разорвать все связи с Кьярой, со своей любимой и единственной дочерью. Сердце разрывалось от этих мыслей, но он понимал, что должен отойти от семьи. Это была ее просьба, просьба Алёны, которая все прописала в письме в надежде, что это будет исполнено.       — Арсений, — Антон заглянул в темную кухню и увидел за столом Попова, держащего лист бумаги в руках. — Можно?       Брюнет никак не отреагировал на слова. Он даже взглядом не повел в сторону юнца, который тихими шагами дошел до свободного стула и сел рядышком.       Лист бумаги сложили пополам и отложили в сторону. Слишком личное, слишком сокровенное, слишком интимное. Это то, что происходило только между ними двумя: им и Алёной, а Антону об этом ничего знать не следует.       — Ты прости, что я потревожил тебя, — почти шепотом начал Шаст, но тут же остановился, увидев на себе злой взгляд, которого он ну никак не ожидал.       — Опять «прости»? За что? За то, что ты на кухню ночью пришел? Я разве это запрещаю, Антон? — вспылил он, повышая голос.       — Нет… не запрещаешь… — растерялся шатен.       Стало обидно, но он понимал из-за чего Арсений пришел в ярость. Боль внутри него настолько сильная, что сдерживать ее попросту невозможно и она пытается найти выход, а единственный живой выход для этого — Антон. Больше тут орать не на кого.       — Завтра похороны, — говоря сквозь ком в горле, Попов прервал эту тяжелую тишину.       — Я могу пойти с тобой?       Голубые глаза с непониманием посмотрели на юнца. В темноте эти океаны казались черными омутами. Пугающими черными омутами, к которым Антон совершенно не привык.       — Можешь, но зачем тебе там быть?       — Я хочу быть рядом с тобой в этот момент. Всё вместе, помнишь? И в радости, и в горе. Мне очень хотелось тебя об этом раньше попросить, но я побоялся.       — Чего? — брови старшего сошлись к переносице.       — Арсений, я знаю, что такое терять близких, знаю, насколько это больно и насколько бесполезны слова окружающих об успокоении. А еще я знаю, насколько Алёна была любима тобой, — услышав имя жены, взгляд брюнета изменился. Агрессия развеялась и осталась только боль. Боль, которую понимают. — Я хочу быть рядом. Очень хочу. Но это твоя семья, а я — чужой человек, который права не имеет совать нос в подобное. Я могу все только усугубить.       — Антон, это не так. Ты — самое родное, что у меня есть, ты — моя семья, — воспротивился старший, слушая весь этот абсурд.       — Нет, Арсений. Твоя семья это — Кьяра, Алёна и ее родители.       — Ты ошибаешься.       — Да? Почему же?       — Еще никто не жил со мной в одной квартире так долго. Даже Алёна. Я ее любил, безумно любил, но как видишь, смог отодвинуть на расстояние. Чего не смог сделать с тобой.       — Ты боялся за нее. Ты боялся, что ее убьют из-за твоей профессии. Может я живу с тобой лишь потому что ты не боишься меня потерять?       — Я не боюсь тебя потерять? Ты в этом уверен?       Антон опустил растерянный взгляд. Почему в какой-то момент его ревность переросла в обвинения? А главное: зачем?       — Не уверен, — прикусив нижнюю губу, парень нашел в себе силы вновь вернуться к зрительному контакту. — Я не прав. Мне лучше уйти.       Подлетев со стула, Шаст хотел было рвануть из кухни прочь, но его схватили за запястье, останавливая в шаге от коридора.       — Тош, что происходит? — Арсений встал перед младшим, беря его за плечи. — Сначала сигареты, потом изрядная чистоплотность, которая ранее за тобой не замечалась, а следом вот это? Ты странно себя ведешь. Очень странно.       — Просто… просто я… — Антон всячески старался спрятаться от голубых глаз, заглядывающих ему в душу.       — Не прячься, посмотри на меня, — требовательно произнес Попов, не оставляющий таким тоном выбора.       — Я эгоист, Арсений…       — С чего ты это взял?       — Я хочу быть твоим единственным, твоей настоящей семьей. Хочу чувствовать тебя, не боясь сделать что-то не так, не боясь, что могу ошибиться и влезть туда, где мне быть не разрешается.       — Ты и так единственный, — задумавшись, он опечаленно договорил. — Теперь уж точно.       Шаст чувствовал тепло, исходящее от рук любимого человека, смотрел в его глубокие голубые глаза и видел в них свое отражение.       — Антон, ты — моя семья. Настоящая семья. Или тебе настолько важен штамп в паспорте, что нам нужно лететь в другую страну, чтобы мне тебе это доказать?       — Нет, — юные губы вытянулись в тонкую линию, а затем плавно перетекли в легкую улыбку.       — Я думаю, что счастье далеко не в штампе, Тош. Многие семьи часто официально являются ими, а на самом деле там этим и не пахнет.       Большие пальцы успокаивающе поглаживали острые плечи. Было странно от того, что успокаивать Арсения должен Антон, а все происходит наоборот.       — Тоша, сделай то, в чем боишься ошибиться, — резко попросил Арс.       — Сейчас?       — Да, сейчас.       Зеленые глаза блеснули желанием. Шаст сделал шаг вперед и впился губами в губы Попова. Руки мужчины плавно перетекли с плеч на поясницу, прижимая парня к себе как можно ближе. Между двумя телами разожглось тепло. Это была любовь. Это была страсть.       Юные руки скользнули по мужской груди и медленно перешли Арсению за шею, сцепливаясь в замок. Даже с закрытыми глазами они прекрасно чувствовали друг друга.       Брюнет почувствовал, как его дыхание перехватило. Нежные губы сводили его с ума, это теплое желанное тело заставило почувствовать появляющееся напряжение внизу живота, что толкнуло на мысль о том, что надо остановиться.       Не отлипая от любимых губ, Арсений подхватил Антона за бедра и бережно усадил на кухонный стол. Ослабив свои объятия, он долго боролся с самим собой, чтобы и вовсе убрать руки с Шаста, переводя их себе за шею, чтобы расцепить руки парня.       Как только Антон почувствовал, что его кисти заставили рассоединиться, так он сразу открыл глаза, отстраняясь с непониманием во взгляде.       — Что случилось? — нахмурился он такой резкой смене чувств.       — Тош, пока что стоит остановиться.       Расспрашивать о том, почему не стоит, Шаст не стал. Самое главное произошло. Произошло то, в чем сейчас нуждался не Антон, а Арсений. Ему был жизненно необходим этот поцелуй. А все остальное не важно. Сейчас действительно не самое подходящее время для этого. Так нельзя.       Поставив ладони на стол, Антон почувствовал под своей рукой лист бумаги и тут же отдернул ее от него, будто коснулся чего-то горячего.       Арсений молча посмотрел на произошедшее, взял сложенное письмо в свои руки и без раздумий протянул его зеленоглазому парню.       — Это письмо Алёны. Она его написала незадолго до смерти. Я хочу, чтобы ты это прочитал.       Взяв лист, Антон медленно раскрыл его и начал бегать глазами по строчкам, вникая в каждое слово:

«Арсений, любимый мой…

Я неизлечимо больна и мне не поможет ни одна терапия…

К сожалению, мне пришлось соврать о беременности…

Антон — это тот человек, кому ты должен будешь отдать всего себя…

Когда ты прилетел к нам, то в твоих глазах я увидела огонек: маленький, аккуратненький, но такой горячий. Надеюсь, что я не ошиблась и увидела, что тебе он очень дорог…

Когда из жизни уходит один важный человек, ему на смену всегда приходит другой…

Прошу тебя, Арсений, сделай так, чтобы Кьяра осталась жить с моей мамой…

И такое возможно только, если ты сделаешь от нее шаг назад…

Люблю…»

      С каждой новой строчкой слез в глазах становилось все больше и больше, пока они не побежали по щекам водопадами. Посмотрев сквозь листок, Антон почувствовал, как сильно сжалось его сердце. Сколько боли в каждом слове, написанном красивым почерком. За каждой буковкой стоит много слез, которые Алёна наверняка пролила, пока писала его.       — Ну, Тош, ты чего? Не надо, — прижав к себе плачущего человека, Арсений медленно вытянул листок из руки Шаста, который со всей силы вцепился в него.       — Она была очень доброй, Арс… — хныча в футболку, причитал Антон.       — Да, Тош.       — Она все поняла про нас…       — Поняла.       — Очень жаль, что я не увидел ее при жизни. Она любя передала свое счастье мне…       — Тоша, — нагнувшись, Арсений прикоснулся губами к любимым русым волосам. Его руки ласково проходились по вздрагивающей спине, пытаясь утешить чувствительного человека. — Все хорошо. Успокаивайся. Видишь, никакой ты не эгоист, Тош. Эгоисты по другим людям так не плачут.       — А кто я? — всхлипывая, послышалось снизу.       — Ты настоящий. Ты добрый. Ты понимающий и сочувствующий. Ты человек, Тош. Настоящий человек.

***

      Похороны. На них Антон находится всего второй раз в своей жизни, но отчетливо помнит каждое ощущение, которое сейчас вновь накрывает его. Когда в три года он стоял на похоронах своей матери, то не особо понимал происходящее, оттого ему было тяжело только физически. Сейчас же тяжело еще и морально.       Признаться честно, обстановка эта его пока что не очень пугает. Да, люди вокруг плачут и причитают, но здесь же присутствует некое спокойствие. Больше некуда спешить. Это конец. Конец всего. Конец жизни.       Он рассматривал каждого человека, стоящего вокруг гроба в черных одеждах: женщины в темных платках и мужчины в черных костюмах, поверх которых надеты такие же куртки и пуховики. Точно так же были одеты и Антон с Арсением.       Стоя рядом с брюнетом, плечом к плечу, Шаст подметил это ледяное спокойствие, которое старший уже привык показывать. Выдавало лишь одно — его бездонные глаза, переполненные болью и скорбью.       — Арс, — дернув за рукав Попова, Антон наконец решился шепотом задать волнующий его вопрос. — А где Кьяра?       — Она дома. На мой взгляд ребенку здесь делать нечего. Не стоит ребенку психику травмировать, согласен?       — Мгм, — отрешенно согласился шатен, поникая в своих мыслях. Стало больно от того, что к его детской психике никто с трепетом не относился: привели и заставили стоять, смотря на то, как единственного любимого человека погружают под землю.       От тяжелых воспоминаний сдавило в груди, и Антон захотел переключиться. Но на что? На что можно переключиться, стоя на кладбище?       От безысходности он начал разглядывать хрупкую девушку, лежащую в гробу. Шаст очень хотел понять, чем они с ней похожи, раз Попов выбрал его. Волосы? Нет, они другие. Черты лица? Тоже не такие. Даже глаза, которые Антон разглядел на цветной фотографии, прикрепленной к кресту, они тоже другие. Ни единого сходства. А говорят, что человек всегда влюбляется в похожих людей. Получается, это обман?       Все было более-менее терпимо, пока гроб не начали погружать под землю. Тут Антон почувствовал, как в его ушах начинает звенеть. Ноги с каждой секундой становились все более ватными, а перед глазами залетали черные пятна. Его мгновенно стало притягивать к земле, и чтобы не рухнуть, он присел.       — Тош, ты чего? — опустившись на корточки, Арсений заглянул в бледное лицо, на всякий случай придерживая Антона за плечо.       — У меня в глазах темнеет, — заплетающимся языком предупредил шатен, теряя связь с настоящим.       Сквозь туман ощущений и звуков, Шаст чувствовал, как его подхватили подмышки, слышал, как с ним разговаривает Арсений, пытающийся вернуть его в чувства.

Тоша, ты меня слышишь?..

Открой глазки…

Тоша…

Я тут, я рядом…

Дыши спокойно…

Тошнит?..

Пей.

      К губам прислонили горлышко пластиковой бутылки и заставили сделать несколько глотков. К горлу подкатывало, казалось, что вот-вот и его вывернет наружу, но нет. Вода сделала свое дело, и Антон постепенно начал приходить в себя.       Возвращаясь в реальность, Шаст приоткрыл глаза и увидел Арсения, сидящего перед ним на корточках. Мужчина растирал его ледяные руки, с тревогой наблюдая за прояснением сознания.       — Тош, ты как?       — Лучше, — еще плохо соображая, ответил зеленоглазый.       Только сейчас он понял, что сидит на лавочке неподалеку от места, где ему стало плохо. Смотреть в ту сторону больше не хотелось, поэтому он отвернулся, прикрывая глаза.       — Я все снова испортил… — огорченно произнесли юные губы.       — Что ты испортил? — продолжая растирать руки, поинтересовался Арсений.       — Я даже на похоронах не могу не привлекать к себе внимание… Не стоило идти с тобой.       — Антон, тебе стало плохо. Ты почти потерял сознание. Это реакция твоего организма на столь неприятную картину. Вспомнил прошлое?       — Мгм… Маму… — Шаст поджал губы. Его веки дергались, и он чувствовал ужасное давящее ощущение в груди, которое все никак не проходило.       — Ну вот. Это эмоции, Тош. Только эмоции. И не надо себя винить. Голова не кружится?       Приоткрыв глаза, Антон попытался понять, плывет ли все вокруг.       — Нет.       — Пойдем домой?       — Уже?       — А тебе хочется еще здесь побыть? — удивленно вскинул брови брюнет.       — Нет, но похороны только завершились…       — Ну они же завершились. Алёне это больше не надо. Она бы не была рада, если я заставлю тебя стоять здесь в полуобморочном состоянии пока все не разойдутся. Тебе надо прилечь, для этого стоит поехать домой. Надо отдохнуть, Антон. Надо прийти в себя.