Уходить надо на пике

      Немного приоткрыв глаза, Антон увидел самое дорогое — лежащего рядом Арсения. Теплая мужская улыбка постепенно выводила из сна, не торопясь что-то говорить только что проснувшемуся человеку.       В памяти какой-то сказкой всплывали вчерашние воспоминания о самом прекрасном: ласка, забота, отключение от всех мыслей и наслаждение... Безмерное наслаждение, которое ранее было недоступно и незнакомо.       Как он вчера заснул — Шаст не помнит. Все, что происходило в тот вечер — сейчас настолько туманно, что какие-то нюансы Антон даже при сильном желании вряд ли вспомнит.       Сейчас шатен думает лишь о том, что он совершенно не хочет слезать с руки Арсения, которую точно успел отлежать.       — Сколько времени? — хрипло простонал Шаст, потирая глаза.       — Сейчас посмотрю.       Приподняв голову, парень с сильной неохотой все-таки позволил старшему забрать свою руку и дотянуться до прикроватной тумбочки, чтобы посмотреть время на телефоне. Но как же широко зеленоглазый распахнул свои слипшиеся и не до конца проснувшиеся веки, замечая царапины на спине Попова.       — Без десяти одинна...       — Какой ужас! — взволнованный голос перебил и не дал договорить, заставляя испуганно обернуться на подорвавшегося в постели человека.       — Что такое?       — Твоя спина!       — Что там? — заглядывая через плечо, Арсений тщетно пытался заметить хоть что-то.       — Я тебя всего исцарапал!       Пальцы коснулись губ, пряча за ними ужас, на что брюнет рассыпался в смехе, укладываясь обратно на свое место.       — Тош, это нормально.       — Тебе не больно?       — Ну тебе же не больно, — улыбнулся старший.       — А мне-то почему больно должно быть?       — А ты на свои бедра посмотри.       Взявшись за край одеяла, Антон резким движением откинул его. На лице появилось ни что иное, как удивление. Несколько синяков, которые не вызывали совершенно никаких болезненных ощущений располагались прямо на бедрах. Такие следы любви Шаст видел на себе впервые.       — Я вчера даже ничего и не почувствовал.       — И не должен. Если бы ты мне не сказал о царапинах, то о их существовании я бы даже и не догадался.       — А ты откуда узнал о моих синяках?       — Просто кое-кто ночью очень любит раскрываться.       Внутри что-то екнуло и только что услышанная фраза мимолетно вылетела из головы. Антон резко встал с кровати, подбегая к ближайшему зеркалу. Единственное, что сейчас его волновало — собственная шея.       — Тош, ты чего? — оторвав от подушки голову, Попов уставился на исследующего свою кожу человека.       — Засосы... их нет... — пальцы будто пытались что-то найти.       — А должны быть?       — Я думал, что да... мне не нравится такое, поэтому я побоялся что ты...       — Антон, — Арс вылез из-под одеяла, подходя к парню в одних боксерах. — Помнишь, что я тебе говорил? Если любишь человека и его тело, то никогда намеренно не причинишь ему ни вреда, ни боли, ни чего-то, что ему не нравится. Какой смысл уродовать твое тело засосами? Если легкие синяки и царапины — это порыв страсти, то засосы — это дело намеренное, и на твоем теле они будут поставлены только по твоему желанию.       Шаст облегченно выдохнул, когда понял, что вчерашняя ночь сломала все его стереотипы и представления о том, как это должно происходить. Боль была, но очень скоро она бесследно пропала, а его вместо этого накрыло полотном чего-то невероятного. Они впервые были настолько близки, впервые были в таком тесном контакте, что оба задыхались от огня, пылающего между ними.       Подойдя сзади, Арс тихо обнял младшего за шею, целуя того в висок. Высохшие волосы застыли в смешных кудряшках, запах которых сводил с ума и доводил до умопомрачения глубоко дышащего брюнета.

***

      Москва — город чьей-то мечты и одновременно город чьей-то работы. Сколько людей мечтают тут побывать, походить по этим улицам, посетить прекрасные достопримечательности? Сколько знаменитостей живут здесь и каждый день катаются по этим дорогам, спеша по делам из одной точки в другую? Многие мечтают посетить это великолепие, мечтал и Антон.       И вот сейчас он идет по большой улице, наполненной людьми. И он идет не один. Он идет бок о бок с Арсением. С человеком, которого он сначала возненавидел всей душой, а потом полюбил. Полюбил настолько сильно, что доверился. Доверил тело, честь и душу. Он — цветок в его руках, который не побоялся распуститься и быть помятым, оборванным и впоследствии завянувшим. Антон готов вспыхнуть как яркая вспышка, чтобы погаснуть счастливым. И пускай этот пик продлится недолго, пускай искорки быстро затухнут, но это будет по-настоящему, это будет всем телом и всей душой.       На улице кругом царит бешеный движ: кто-то обсуждает по телефону рабочие моменты, кто-то спешит на важную встречу, а кто-то не спеша прогуливается, наслаждаясь видами, которые останутся в памяти навсегда.       — Арс, куда мы вообще идем? По картам Красная площадь вообще в другой стороне, — Шаст ковырялся в своем смартфоне замерзшими на морозе пальцами, пытаясь понять их местоположение.       — А мы идем не туда, — Попов не смотрел ни в какие карты, единственный его навигатор — память.       — А куда?       — Скоро узнаешь, это сюрприз.       Вскоре они свернули в какой-то двор, который очень напоминал питерский. Если не думать о том, что это — Москва, то можно легко спутать. Некоторые здания так и веют архитектурой любимого Петербурга, который, кстати, Шаст сначала тоже не очень полюбил. Большой город после Воронежа казался ему просто огромным, и прожив в нем почти полгода, первое, что дарит ему Питер — похищение. Удивительно, но теперь роднее этого места для Антона более не существует.       Попов набрал какой-то код на домофоне и дверь запиликала. Они поднялись на третий этаж, где их уже ждала незнакомка, без слов впустившая двоих людей вовнутрь.       — Светлана, — девушка с рыжими волосами протянула Антону руку, в то время как Арсений с любопытством наблюдал за реакцией младшего, расстегивая свою куртку.       — Антон, — парень опешив пожал хрупкую ладонь, тут же с вопросом переводя взгляд на старшего.       — Тош, ну чего ты растерялся? Это — фотограф, мы давно с ней знакомы.       — Фотограф? Зачем?       — Фотосессия у нас с тобой сегодня.       — Какая фотосессия?       — Запланированная, — встряла в разговор Светлана, забирая из рук Попова куртку. — Арсений позвонил мне пару недель назад и договорился о парной фотосессии.       "Парной?!", — к этому слову было много вопросов. Раз фотосессия запланированная, то по всей видимости Арс не знал, что происходить она будет как раз после их первого раза, а значит, это не является попыткой запечатлеть такое "свершение". И только Антон подумал об этом в плохом ключе, как сразу же проклял себя за это. Стоило лишь раз обжечься об хитрые руки Павла Евграфовича, который считал собственной целью сего сломать и затащить в постель, как теперь он во всем ищет скрытый подтекст.       "Это же Арсений... Как ты можешь так думать о нем? Тебе было плохо? Нет! Он тебя хоть раз обманул? Нет! Это единственный человек, который действительно думает в твоих интересах, козел!", — пока они шли по длинному темному коридору, который освещали лишь три лампочки, висящие на проводах, Шаст убивал себя морально за ужасные мысли, которые ничем не оправданы.       "Тебе же сказали, что фотосессия запланированная! Это же не кубок, который после завоевания нужно поставить на полку! Прекрати думать об этом! Перестань!", — какая-то часть его, сидящая очень глубоко, решила проснуться и заставить думать, что все это мероприятие — личный приз Арсения. Попасть в чужую голову тяжело, поэтому сложно понять: действительно ли это договоренность или же после вчерашнего события Попов позвонил и решил все это воплотить в жизнь?       — Арс, ты говорил, что парнишка высокий, поэтому я взяла несколько вариантов. Прически я вам сейчас уложу и можно будет приступать, — эти двое ушли чуть вперед, а Шаст шел слегка позади, не понимая причину своего резкого недоверия в сторону Арсения, которому еще пару минут назад верил, как самому себе.       И только Антон вошел в огромнейшую комнату, как тут же понял, что это — профессиональная студия. Вдоль стен располагались сойки с фонами, декорации и вешалки с одеждой. По углам стояли отражающие зонтики и источники искусственного света. На тумбочках лежали самые различные фотоаппараты и наборы объективов, а обшарпанный потолок с обвалившейся побелкой придавал какой-то особой атмосферы всему здесь находящемуся.       Арсений чувствовал себя здесь как рыба в воде. Он поглядывал на обходящего комнату Шаста, попутно донося до фотографа все, что он хочет получить в итоге.       — Тош, — окликнул он бродящего по паркету парня, подзывая рукой к себе. — Выбери себе одежду и давай согласуем фон.       Светлана по очереди доставала вещи, демонстрируя их зеленоглазому во всей красе, пока тот не кивнул головой. Из всего предложенного ему понравились небесно-голубые джинсы и бело-синяя кофта с голубыми полосами на рукавах. Арсений же остановился на более простом варианте: белая рубашка с черным галстуком и обычные классические брюки с ремнем.       С выбором фона все было гораздо сложнее. Один цвет был Шасту не по вкусу, второй — Попову, третий — отвратительно смотрелся с белым кубом, на котором и должны развернуться сегодняшние события. Светлана опускала все возможные цвета по очереди, каждый раз заглядывая в фотоаппарат, стоящий на штативе, но каждый раз было что-то не то.       Вскоре Антон просто плюхнулся на куб, подпирая голову руками, поставленными на колени. Процесс интересный, но очень выматывающий, да еще и особо ничего не получается.       — Устал? — пока Светлана в очередной раз выставляла свет, Арсений осторожно подошел сзади к поникшему Шасту, кладя ладонь на плечо.       — Нет, — с тяжелым выдохом не скрывая печали ответил шатен, выпрямляясь.       — Устал. Я вижу, — ладонь ласково перешла с плеча на спину, утешающе поглаживая. — Если хочешь, можем уйти отсюда?       — Нет, не хочу.       Ответ сказал все сам за себя, и Арсений без раздумья поднял голову на фотографа:       — Свет, мы устали, давай в другой раз, — вынув из кармана две красные купюры, Попов протянул их девушке, кивком подтверждая, что все в порядке.       Вокруг напряжение спало и каждый занялся своими делами: Арс дошел до окна, приоткрывая тюль в попытке насладиться падающим с неба пушистым снегом, рыжеволосая фотограф принялась собирать последствие несостоявшейся фотосессии, а Антон боролся с самим собой, чувствуя, что внутри что-то происходит. С одной стороны, ему безумно все это нравится: он всегда хотел фотографироваться, менять прически и одежду, позируя на камеру. А с другой стороны, он будто не смог раскрепоститься, тут же начиная дико из-за этого переживать, что сковывало его еще сильнее.       Арсений как никто другой понимал причину такой быстрой вымотанности младшего. Фотосессия — лишь снаружи кажется делом простым, но на самом деле высасывает все силы. Просто он — человек к подобным вещам уже привыкший и раньше часто снимающийся, уже так сильно не устает, а вот Шаст...       Мгновенный порыв заставил Антона встать с куба и пока Светлана собирала что-то на большом столе со всем необходимым для фотоаппаратов, он подошел к повернутому к окну Арсению, резко разворачивая и целуя.       Главная задача фотографа — вовремя среагировать и поймать хороший момент. Включив камеру, она за секунду подлетела к окну, запечатляя страстный поцелуй несколькими снимками. На щелканье фотоаппарата Антон не обращал внимание. И он, и Арсений на несколько секунд вновь покинули этот мир, забывая, что в этой комнате кроме них есть еще кто-то.       Губы нежно отлипли и изумруды посмотрели в любимые глубокие океаны, которые завораживают его с каждым днем все сильнее. Арсений по-доброму скользнул по Антону взглядом, в эту же секунду страстно и настойчиво вновь впиваясь в юные губы.       Раздались еще несколько снимков, которые совершенно не приглушали одно единственное слово, крутящееся в мыслях одного и другого: "Люблю...".

***

      — ... а еще сегодня дядя Дима приходил, мы с ним гулять ходили, — пища в трубку, радостно вещала Кьяра.       — Классно, а на прогулке что делали? — растянувшись на своей кровати, Арсений внимательно слушал детский голосок, находясь в номере в полном одиночестве.       — Снеговика лепили. У него нос все время падал, мы ему еле-еле морковку эту засунули, — малышка смеялась, не сдерживая свои детские эмоции, льющиеся через край. — А как там дядя Антон?       Имя "Антон", услышанное из уст собственного ребенка, Арса поразило. До этого Кьяра называла Шаста исключительно "дядя-великан", а тут она так по-взрослому отнеслась к человеку, с которым за короткий промежуток времени очень хорошо поладила.       — У него все хорошо, — кратко ответил отец.       — А можно с ним поговорить?       — Его сейчас рядом нет.       — А где он?       — Гуляет.       Рядом Антона действительно сейчас нет. После фотосессии прошло три дня и за эти дни парень глобально замкнулся в себе, и причина этому была не ясна никому. Ни Красная площадь с ее веками формировавшимся архитектурным ансамблем, ни великолепные прогулки по улицам Москвы — не развеяли внутреннее состояние ушедшего в себя человека.       Арсений старался повлиять на все, на что он мог повлиять: кормил самой вкусной едой, водил по самым интересным местам и уделял много времени, пытаясь узнать причину эмоциональной ямы. В скором времени он понял, что скорее всего проблема кроется не в нем, а в самом Антоне. Что-то выжирает парня изнутри и узнать, что именно, получится лишь тогда, когда Шаст сам захочет об этом рассказать.       — Кьяра, суп остывает, — послышался отдаленный голос Марьи.       — Кажется, тебя зовут. Иди кушай, приятного аппетита. Я Антону обязательно передам, что ты с ним хотела поговорить, хорошо?       — Мгм. Люблю, целую, пап.       — И я тебя.       В трубке повисли гудки, и Арсений устало вздохнул, понимая, что того, кому он должен передать от Кьяры "привет" уже нет рядом три часа.

╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸

      В номер Антон вошел очень тихо, надеясь, что Арс ушел на ужин. С раннего утра до позднего вечера он бродил по московским улицам не желая возвращаться в отель.       Развернувшись лицом к двери, он очень осторожно прикрыл ее, но вместе с ее щелчком кто-то сзади ударил по выключателю, включая свет. Шаст замер как нашкодивший кот, боясь оборачиваться и смотреть в глаза человеку, который в эту секунду стоит прямо за его спиной.       "Сейчас накричит. Сейчас я отхвачу по первое число. Мне конец", — уши залились огнем от стыда и полного понимания, что Арсений вовсе не заслужил такого отношения, но сейчас Антон попросту не может вести себя как-то иначе.       — Раздевайся, сейчас на ужин пойдем, — отрезвляющий спокойный голос заставил отмереть.       Парень медленно развернулся и вместо злого Попова увидел расстроенные голубые глаза, наполненные печалью. Они скользнули по младшему, внимательно все осматривая, чтобы удостовериться в том, что все хорошо, а потом Арсений просто ушел вглубь номера. Просто развернулся и просто ушел.       Ни единого упрека, никаких нотаций и агрессии... Все это никогда бы не вызвало такого огромнейшего чувства вины, как обычная ти-ши-на.       Онемевшие пальцы взялись за бегунок и медленно потянули его вниз, расстегивая куртку. Ноги вылезли из теплых ботинок и влезли в белые тапочки. Шаст поджал губы медленным шагами направляясь к сидящему на кровати Попову, подбирая слова для правдоподобного оправдания.       — Арс, я...       — Где твой телефон? — спокойно перебил брюнет, отрывая пустой взгляд от стены и переводя его на стоящего возле него Антона.       — В кармане.       — Достань.       Рука залезла в правый карман, вынимая из него смартфон, на котором тут же высветились несколько пропущенных вызовов и непрочитанные сообщения.       — Войди в Телеграмм.       Палец ткнул на мессенджер, переходя в личные сообщения с контактом под именем "Арсений": — Тош, ты там как? 11:03 — Может придешь к обеду? 11:45 — Все хорошо? 12:23 — Антон, ответь на мой звонок 13:56 — Что-то случилось? 14:34 — Когда ты придешь? 15:25 — Я переживаю 16:37 — Почему ты не отвечаешь? 17:46 — Возьми трубку! 18:11       Шаст безмолвно посмотрел сквозь телефон, чувствуя себя ничтожеством. Он ведь слышал каждое сообщение, слышал каждый звонок, но... не мог найти в себе силы, чтобы ответить. После той ночи в нем будто умерло все, за что он когда-то цеплялся.       — Прости... — шепотом произнес Антон, следя за тем, как Арс встает перед ним в полный рост.       — Нет, Антон. Не то.       — Я больше так не буду...       — Нет, Тош.       — Я обещаю! — крик вырвался вместе со слезами.       — Антон, я не это хочу услышать, — не обращая внимание на боль, выходящую из юного тела водопадом, мужчина подошел к парню вплотную. — Ты мне сейчас все расскажешь.       — Нет, нет, нет...       — Да, Антон! Да! Сейчас! Ты все мне сейчас же расскажешь!       Шаст задыхался, он отрицал, он чувствовал, как всю душу разрывает на мелкие кусочки дурацких мыслей, которые он вынашивал в себе все эти бесконечно долгие дни.       — Я не могу... я не могу... Арсений... я не могу!       Прерывая поток истерики, брюнет внезапно накрыл юные губы, унося в другую реальность. Удушающий поцелуй заставлял эмоции литься через край: парень всхлипывал, слезы текли нескончаемыми ручьями и все тело дрожало, будто сейчас он стоит не в теплом номере, а где-то посреди Антарктиды.       — Медленно, Тош, медленно, — оторвавшись от успокоительного поцелуя, Арс осторожно посадил выбившегося из сил человека прямо на кровать, усаживаясь рядом. — Мне важно знать, что с тобой сейчас происходит.       — Это ужасно, Арсений, это ужасно... — всхлипывая, через силу говорил Шаст, пока Попов брал его руку в свою, готовясь смотреть на самое ужасное — на слезы любимого человека.       — Нет ничего ужаснее молчания, Антон. Я слушаю, — большой палец нежно поглаживал холодную руку, стараясь сгладить острые углы.       — Я... я... я ужасен... После той ночи... я... я потерял самого себя... Я стал другим, я стал тем, в кого всегда тыкал пальцем и ржал с пацанами, уверяя, что найду самую красивую девушку в мире и полюблю ее так, что готов буду умереть за нее. Но... теперь... теперь я готов умереть за совершенно другого человека, теперь я настолько влюблен, что больше думать ни о чем не могу. Мне страшно, Арсений!       В изумрудах Попов видел лишь одно — панику. Это можно сравнить со стенами, которые в один миг начали съезжаться в твою сторону, с каждой секундой сжимая тебя и оставляя в маленьком пространстве все меньше и меньше воздуха.       Рука резко легла на юный затылок, прижимая к себе. Антону сейчас больше всего нужны не слова, а тактильная поддержка. Пальцы вошли в кудрявые волосы, успокаивающе поглаживая. И пока соленые слезы впитывались в футболку Арсения, он прикрыл глаза, чувствуя, как трясутся его веки от тяжелых воспоминаний первой близости с первым в его жизни парнем.       И так они сидели долго. Попов ждал, когда парень все выплачет и будет готов его выслушать, выслушать историю, которая до этого была неизвестна никому.       — Помнишь, я рассказывал тебе, что когда-то у меня уже были отношения с молодым человеком?       — Мгм, — успокоившись, Антон прилег на колени любимого киллера, пока тот нежно перебирал прядки его кудрявых волос.       — Соответственно с ним я испытал все то, что испытываешь сейчас ты. Это и непринятие себя, это и горечь осуждения самого себя из прошлого, это потеря вкуса жизни и всех ее цветов. Я точно так же гулял по Петербургу, желая утопиться в Неве. Искал подходящий мост, считал даты и время. Я ненавидел себя. И кого винить? Сам же все сделал. Сам познакомился, сам лег, сам позволил. Просто пока в жизни не было полового контакта, ты даже не задумывался об отношениях всерьез. Поэтому я тебя и не торопил. Принятие придет чуть позже, но только в том случае, если ты в тот самый момент сам этого хотел. Дай себе немного времени, дай себе возможность осознать произошедшее и принять это. А я всегда буду рядом, всегда, Тош, — пальцы ласково прошлись по шее, заставляя мурашек забегать по всему телу. — Я не против твоего желания побыть одному, но пожалуйста, выходи хоть иногда на связь. Если бы не маячок на твоем телефоне, который постоянно передвигался, то я бы сошел с ума. Оставалось только надеяться, что твой смартфон гуляет не отдельно от тебя.       — Когда я бродил по дворам, то не переставал думать о тебе. Я слышал твои звонки, но казалось, что если я отвечу, то разревусь, а кругом люди, которые точно нормально это бы не восприняли.       — Ты слишком часто задумываешься о других, забывая о себе. Эти люди видят тебя на улице первый и последний раз, а ты с собой останешься на всю жизнь. Хочешь громко смеяться — смейся, хочешь реветь во весь голос — реви! Это твоя жизнь, Тош, твоя! Ее за тебя никто не проживет. Эти люди точно так же порой идут по улице и рыдают в голос, так почему тебе нельзя этого сделать?       — Можно.       — И любить, Тош, тоже можно! Кого угодно можно! И спать с кем хочешь! Тогда, на набережной, ты первый меня поцеловал. Рядом гуляли люди, но никто ничего нам не сказал. Жизнь слишком коротка чтобы себе что-то запрещать, а тем более, поверь мне, как киллеру, ее кто-то в один миг может просто-напросто отнять.       В номере ненадолго стихли голоса. От слез на глазах Антона не осталось и следа, а Арс наконец смог немного выдохнуть.       — А еще я ничего не ел все это время, — внезапно сообщил Шаст новость, которая новостью для Попова не является.       — Да я заметил, что сообщения о списании с карты ни разу не пришло. Я дал ее тебе утром в надежде, что если ты не придешь в отель до обеда, то хоть в кафешку какую-то зайдешь и поешь.       — Мне не до еды было.       — Я понял. А сейчас-то хоть голоден?       — Мгм.       — На ужин пойдем?       — Мгм.       — "Мгм", — передразнил Арс, склонившись касаясь теплыми губами юного лба.

***

      Антон соскочил с кровати и пошел в душ тогда, когда брюнет еще сладко спал. Причина такого раннего подъема: крайний день в Москве. Завтра утром они покинут этот красивейший город, в котором Шаст столкнулся с самой тяжелой борьбой — борьбой с самим собой.       Стянув с себя боксеры, он залез в душевую кабинку, тихо закрывая стеклянную дверцу. Встав под воду, Антон задержал дыхание, давая возможность горячим струйкам течь прямо по лицу.

Кааайф...

      — Туки-туки, — из-за шума воды Шаст не услышал ни как к нему в ванную комнату кто-то вошел, ни как кто-то открыл дверцу, тихо проникая в маленькое стеклянное помещение.       — На-пу-гал! — от неожиданности Антон заглотнул воды и начал кашлять, потирая глаза в попытке разглядеть Арсения.       — А ты не пугайся. Утро доброе, — уголок рта плавно пополз вверх и Попов потянулся за шампунем.       — Доброе. Что ты хочешь? — нахмурился шатен.       — Я мыться пришел, — баночку открыли и немного белой жидкости вылили в углубление ладони.       — Так я первый пришел.       — Ну и хорошо. Стой и мойся, — шампунь передали в руки младшего, без разрешения начиная намыливать кудрявые русые волосы.       — Я и сам могу!       — Я тоже сам могу. А я хочу не сам.       Как же долго до Антона доходило. В итоге дошло. Вылив немного шампуня на свою ладонь, он принялся делать то же самое, что и Арсений.       Руки старшего проходились по кудряшкам, вспенивая их, а руки младшего пальцами залазили в смолистые волосы, массируя кожу головы.       Следом — гель для душа. Попов вспенил его в своих руках и разлаживающими движениями начал разносить по всему телу Шаста, пока тот то ли от удовольствия, то ли от страха, что шампунь попадет в глаза, просто прикрывал веки, прерывисто вздыхая.       Пальцы нежно проходились по шее, по плечам, по груди и медленно устремлялись к паху. Улыбка с лица Антона не сходила. Ему хорошо. Ему очень хорошо...

╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸

      — Мне тут фотки наши фотограф прислала. Хочешь посмотреть?       Шаст только доел вкусную яичницу, которую конкретно в этом отеле готовят как-то по-особенному, как-то божественно и незабываемо, как перед ним тут же положили телефон с результатом той самой фотосессии.       Как оказалось, фотографии на кубе все же были сделаны, хоть и не несли в себе никаких чувств. Антон быстро их пролистал пальцем, задерживаясь лишь на последних кадрах. Глаза блеснули. Вот это и есть — настоящие эмоции.       Это первое их совместное фото. Это сильнейшие чувства, это масштабнейшая буря, это крышесносный ураган...       — Мне нравится... — щеки залились румянцем и в глазах появилось счастье. Шаст листал эти кадры очень медленно, с каждым новым замечая насколько ближе и ближе они становятся друг к другу.       — Это хорошо.       Взяв со стола салфетку, Арсений вытер рот, складывая ее вдвое.       — Мы завтра уезжаем.       — Да, только улетаем, — не отрываясь от фотографий, поправил Антон.       — Не, Тош, мы уезжаем.       Вопросительный зеленый взгляд, поднятый на брюнета, заставил разъяснить:       — В Питер на сапсане поедем.       — На сапсане? — прозвучал удивленный голос.       — Ну да. Хватит тебя самолетами мучить. Достаточно.       Сапсаны Антона привлекали больше. Да, скорость большая, но ты хотя бы по земле катишься, в отличии от самолета, летящего между облаками.       — А еще, сегодня как стемнеет мы с тобой посетим очень интересное и невероятно красивое место, — в голубых глазах промелькнула интрижка.       — Какое?       — Узнаешь потом. Должно же что-то остаться в твоей памяти. Обещаю, ты будешь кричать.       Последняя фраза была сказана с усмешкой, но напряжение она дала хорошее.       "В каком месте Москвы можно кричать? Аттракционы? Квесты с устрашением?", — кроме этих двух вещей в голову больше ничего не лезло, и одно Шаст знал точно — до вечера он вымотает себе все нервы, пытаясь догадаться на что был сделан намек и немек ли это вообще. Это же Арсений, понять его очень сложно, а порой даже сложнее сложного.

╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸

      Такси кружило по поздней Москве, которую подсвечивали тысячи фонарей. Этого момента Антон ждал весь день, перебирая все возможные варианты и исходы события, и вот наконец увидел — ВДНХ. И тут все пазлы сошлись.

К А Т О К

      — Арс, если ты привел меня кататься на коньках, то знай — я это делать не умею, — шатен с опаской шел за брюнетом, направляющимся как раз к тому самому месту.       — Почему-то я даже не сомневался, что данное событие будет для тебя в диковинку.       — Арс, я серьезно. Я не буду кататься.       — Идем, Антон, идем.       Им выдали коньки их размеров, Попов сначала зашнуровал себя, а потом и Шаста, который все время грозился, что все это зря и на лед он никогда не выйдет.       Падать с высоты своего роста — а это почти два метра, такое себе удовольствие. Все утешающие фразы по типу: "Рядом бортик, ты не упадешь!", "Я буду держать тебя за руку", "Будем ехать очень медленно", "Там мало кто умеет хорошо кататься", — были совершенно мимо. Пришлось чуть ли не силком тащить парня на лед.       — Я туда не шагну!       – Шагнешь!       — Я сразу же рухну!       — Не рухнешь, я тебя держу!       — Ты хочешь перед отъездом съездить в травмпункт? Я же инвалидом буду!       — Не будешь!       — Арс, нет!       — Да, Антош, да!       Взяв младшего под руки, Попов заставил его сделать шаг на скользкую поверхность. Криков было много. Неустойчивое тело амплитудно зашаталось вперед-назад и устояло лишь благодаря тому, что его удержали в вертикальном положении руки Арсения.       — Ну вот, ты уже стоишь! Считай, пол дела сделано!       — А дальше что?! — раскинув руки в разные стороны, длинный парень так и норовил упасть носом вперед.       — А теперь просто идем по льду. Маленькими шажочками, не спеша, возле бортика. Берись за него рукой, — ладонь в перчатке, положили на деревянное ограждение.       Пальцы вцепились в бортик мертвой хваткой, боясь рухнуть. Ноги разъезжались в разные стороны и обещанные Арсением крики были воплощены в реальность.       — Вот! Молодец! Держись. Теперь идем.       — Как?!       — Вот так, — наглядно показывая, брюнет зашагал по льду.       — Я боюсь!       — Нормально все. Я держу.       Миллиметровыми шагами они начали идти. Криво, косо, с остановками и резкими потерями равновесия, но шли. Антон то и дело хватался за бортик, а Арс то и дело выравнивал длинное тело, все время пытающееся упасть лицом вперед.       Вскоре шаги стали более уверенными, а потом и вообще страх пропал. Они плавно перешли к скользящим шажкам, вырисовывая на льду еловые веточки.       Шасту нравилось, эмоции лились через край, и он даже начал смеяться. Попов как и обещал постоянно придерживал парня, хоть тот уже в этом и не особо нуждался.       Они скользили по цветным дорожкам, катились мимо людей, заливающихся в смехе. За все эти дни Антон наконец-то прочувствовал Москву и москвичей, вкусил эту атмосферу и приобщился к ней.       — Уже не страшно?       — Уже нет! — радостно воскликнул шатен, ускоряясь. Глаза слезились от потока ледяного воздуха, дующего в лицо, но он все равно продолжал ехать, перебирая ногами.       Под конец они катались, держась за руки. Антона нисколько не волновало, что на них осуждающе смотрят люди, проезжающие мимо. В этом потоке ветра они были одним целым, плыли по этому течению, не оглядываясь ни на кого. Шаст принял слова Арсения, он принял самого себя. Антон снова научился ценить каждый миг и давать себе возможность вновь чувствовать, ведь он всегда был таким, а значит, таким и должен остаться.