Сотканный из шёлка

      Никогда бы Фута не смог додуматься до того, чтобы сидеть в кафе с каким-то альфой, который чуть ли не с ложечки его кормит.       Эмоции Микото меняются как по щелчку пальца — ещё пару минут назад он стоял перед ним на коленях и рыдал, а сейчас с нежностью смотрит на то, как Фута ест свой сэндвич. — Каяно, прекрати пялиться, — недовольно произносит парень, протирая губы, перемазанные кетчупом и горчицей. — Просто думаю, какой ты милый, когда ешь, — отвечает так беззаботно, протягивая новую порцию салфеток. — Меня пугает то, что ты так внезапно начал думать. — Ну, ты же носишь моего ребёнка.       Фута от такого лишь давится куском и хрипло кашляет, отчего Микото взволнованно подскакивает с места и подаёт воды. — Да что с тобой такое?! Что ты заладил! — он вытирает мокрые губы и недовольно пялится на альфу. — Просто… не знаю. В груди словно всё цветёт. — Тебе бы к врачу. У тебя не только в груди «цветёт», — Фута тыкает себе в грудь, а затем в голову, фыркая. — Но и башка заросла сорниками. Что за резкая смена настроения? Ты же другого мнения был обо всей этой ситуации. — Так ты же тоже изменил свою точку зрения, — Микото подпёр щеку рукой и улыбнулся. — Ты вышел из кабинета такой… довольный?.. — Потому что мне стало жалко! — Фута краснеет и прикрывает рукой горящее лицо, шумно выдыхая. — Просто… снова столкнулся с тем, что люди рядом страдают от того, что их детей отняли, а я…       Хотел избавиться.       Хотел стать свободным.       Фута отвёл взгляд и замолчал, крутя в пальцах трубочку от стаканчика. Он чувствовал на своих плечах давление, которое осело неприятным кислым привкусом на корне языка. Долго ещё будет мусолить в голове одни и те же мысли? А ведь всё просто. Он не понимает! Столкнувшись с этим впервые, он не понимает ровным счётом ничего! Это же так страшно стать родителем в молодом возрасте, это так страшно проходить саму функцию родов. Страшно быть…       Омегой.       Почему все вокруг считают, что Ему нужна эта роль? Почему все думают, что Он справится?! — Ты же понимаешь, что можешь решить сам, — Микото противоречит сам себе, и это бесит. Прекрасно видно, что он сам не может определиться, сам не знает за что хвататься, а потому его желания кажутся такими сумбурными для Футы. И чего тут таить-то: собственные желания Футы сам же Фута и не мог понять. — Я знаю это, — он опускает руку на живот и этот жест замечает Микото, который тут же расплывается. Ему невозможно сдержать нежности во взгляде, и Фута это видит, а потом краснеет, как девственница, и поджимает пальцами толстовку. — Просто… боюсь осуждения со стороны других. — Я буду рядом. — Микото, прекрати кормить меня этими жалкими словами, — тихо произносит Фута, поднимая взгляд из-под чёлки. — Я оставил ребёнка из-за собственной слабости, а когда пересеку эту черту окончательно — останусь с носом. — С чего вдруг? Прекрати говорить такое, — Микото берёт чужую руку и переплетает пальцы. Даже улыбается так, что Фута готов заплакать от сладостного чувства в груди. — Но так не бывает. Только в романах может быть такой сюжет, когда хороший альфа влюбляется в замарашку. А мы в реальной жизни!       В ответ на него просто смотрят. На них сейчас в целом все смотрят, потому что Микото привлекает всех, как красивый светлячок. Как звезда, за которой хочется наблюдать, и под всеми этими взглядами самому Футе плохо.       Он выдёргивает руку, тянет капюшон на голову и замыкается. Сбегает в свой мирок, потому что в глотке стало больно, а собственные мысли давят.       Отец всегда говорил ему, что он ничтожество. Родному ребёнку, который не выбирал свой вторичный пол. Родному ребёнку, который не виноват в том, что родился.       Футу сдавило от этого мгновенно. Ещё пару минут назад он задорно усмехался Микото в лицо и говорил такую громкую фразу, а сейчас сидел в углу стола и прятался от всех. — Фута, ты слышишь меня?.. Потому что понимал, смотрят не только на Микото. Смотрят, почти что пялятся, на него тоже. И он чувствует в этих взглядах осуждение. То самое, какое его преследовало в университете, только тогда Фута не обращал на внимательные взгляды, а сейчас понимал — они все шептались о том, что Фута стал очередной игрушкой для Каяно Микото. — Эй, Фута, — горячие руки обжигают щёки, и он с трудом поднимает голову, смотря на Микото, который был так близко и почти залез к нему в капюшон. — Всё хорошо, твоим опасениям есть место быть, — он нежно гладит по щеке, мягко спускается на скулу и так тепло улыбается. Фута хочет зарыдать в голос. — Но я не хочу тебя оставлять одного. — Врёшь же. — Почему ты так думаешь? — Потому что… …отец так говорил. Вообще, он много чего говорил. Про маму, про него самого. Только про сестру говорил что-то хорошее и приятное, потому что сестру он любил, а Футу ненавидел. — Я не понимаю, почему мне так плохо, — шепчет Фута, прижимаясь к чужой руке и жмурясь от бессилия.       Он не понимал, почему всё это накатило именно сейчас. Всё, что случилось с ним за это время буквально вулканом взорвалось, и Фута не понимал, почему же проблемы с отцом встали у него поперёк глотки.       Его обнимают, успокаивают своим тёплым ароматом. Гладят по спине и шепчут на ухо что-то успокаивающее, от чего голова начинает кружится. — Я хочу домой…       Микото не смеет его останавливать. Только уговаривает проводить его, а дальше оставит одного.       Как бы сильно Фута не желал удержать его за рукав, попросить остаться — он понимал, что в этом не было смысла. Ему плохо потому, что он беременный. Ему плохо потому, что альфа к нему слишком добр, а так быть не должно.

Потому что в этом мире таким как Фута жить не положено.

      Оказавшись одним в квартире, Фута сполз по стене на пол и заплакал.       Это всё было выше его сил.

***

      Возвращение в университет сопровождается справкой о двухнедельной болезни — спасибо Шидо-сану, который по такому случаю смог хоть как-то помочь — и тяжестью в груди. Фута ходил по коридорам универа, словно бледный призрак, а друзья, с которыми он раньше мог смеяться в этих самых коридорах, будто и вовсе испарились.       Все, кроме Румери.       Он хоть и ходил по стенке, но Фута чувствовал, как его загривок прямо буравят взглядом. Написать другу он, к слову, так и не смог. Просто не знал как все объяснить. Почему-то проще было избегать его, нежели что-то рассказывать.       С Микото он тоже старался даже не пересекаться, потому что того облепляли, как мухи, другие люди. И даже будучи наедине, Фута старался не смотреть на него, ведь всё сжималось в груди. Он не верил во что-то светлое, будучи простым куском мяса. Боялся поднять взгляд и увидеть на губах Микото насмешку, а в глазах ненависть. Альфа мог спокойно качать права, будучи авторитетом в этих стенах, верно? Мог ведь?

***

— Каджияма! — голос преподавателя вырвал из лёгкой дремоты, и Фута резко вскочил, испуганно хватаясь за живот. Остальные посмотрели на него, как на бешеного, а кто-то даже прыснул в кулак. Шёпот прокатился по аудитории, но преподаватель лишь громко кашлянул, строго глянув на студента. — Почему Вы спите на моих лекциях? — Я… прошу прощения, — Фута стыдливо уткнулся взглядом в стол, слыша, как в груди сердце не прекращало ускоренно стучать. Под пальцами он сжимал ткань одежды и старался сам себя успокоить.       Волнение вредно для ребёнка, да? Да ведь? — Зависать с альфами не надо всю ночь, — проблеела какая-то девушка с задних парт, и Фута обернулся, пытаясь найти взглядом эту овцу. — Что Вы хотите этим сказать? — преподаватель поправил свои очки, а девушка лишь усмехнулась. — Ничего такого, сенсей. Прошу, не ругайте мальчика.       Кто-то снова приглушённо хохотнул, но Футу уже накрыло. Он поклонился, промямлил извинения и, схватив сумку, бросился вон от этих змей. Подальше от этого безумия, иначе его собственная голова не выдержит.       Румери, сидящий недалеко, сам поднялся с места и молча вышел.

***

      Микото стоял в коридоре и что-то писал в телефоне, когда возле него пробежал сочный лимонно-мятный аромат и скрылся за поворотом. — Фута?       Он пошёл за ним, чувствуя что-то неладное. Они толком и не общались после больницы и кафе, и это так больно сказывалось на самом альфе, который хотел быть рядом.       Никогда не хотел, а тут внезапно решил остепениться и добиться чужого сердца. Что за глупости? Разве такое вообще возможно? Микото уже думает над этим довольно долго. Просто не понимает, почему его так тянет к Каджияме, что хочется сдувать пылинки, видеть его улыбку и понимать, что этот парень — лучшее из того, что с ним случалось.       Он не понимал этой внезапной связи, а потом его как током ударило. Всё встало на места.       Его сущность начала принимать Футу как своего омегу.       И ребёнка как своего.       Как свою семью.       Узы образовывались так стремительно и так внезапно, что Микото тонул в нахлынувших чувствах.       Слова, сказанные тогда Каджиямой, больно резали по душе, потому что Микото хотел доказать — он больше не такой. Да, раньше он пускал всё на самотёк, не желал иметь долгой связи с людьми и менял партнёров, как перчатки, довольствуясь тем, что он красивый, молодой альфа, который был свободным для каждого.       А потом появился Фута.       Каджияма Фута, который приехал на вечеринку в течку, пленил своим феромоном и дерзкой манерой речи, а затем улыбался так сладостно, когда в бреду шептал о детях, что Микото переклинило.       Его перекрутило всего в тот момент, да так сильно, что хотелось оставить метку на мягкой коже. Вкусить сладостную кровь омеги, внедрить свой аромат ему в вены, чтобы все знали — это омега Микото.       Ситуация с беременностью лишь подкрепляла это желание, а глядя на то, как Фута боялся и плакал, заставляло самого Микото идти так, как он бы никогда не пошёл.       Фута, который мог погладить свой живот и легко улыбнуться или Фута, который прятался бы в его шее, хватаясь за свитер.       Фута, который…       … плакал рядом с раковиной. Фута, который испуганно смотрел на вошедшего Микото. Фута, который бросил в него свою сумку и забился в угол. — Уходи! Отвали от меня, урод!       Сердце Микото разрывалось от того, как его маленький солнечный зайчик был таким запуганным. — Кто тебя обидел? — он делает небольшой шаг вперёд, но Фута рычит, скалит свои клыки, а глаза его…       Горят.       Микото замер, широко раскрыв свои собственные, потому что тот цвет, что он видел в чужих глазах — не принадлежал Футе.

Яркое золото. Солнечный свет.

      Глаза Футы сверкали золотом, пока он сам плакал. — Н… не подходи! — он рычит, хватая ртом воздух, а затем со скулежом падает на пол, стоило Микото выпустить свой феромон, заполнить им всю туалетную комнату.       Фута пускает слюну, тяжело кашляя и царапая пол ногтями, когда Микото подходит ближе. Его немного резковато хватают за толстовку и тянут на себя, заставляя жалобно заскулить. — Я рядом, — шепчет Микото, а затем обнимает, пряча своего омегу от всех ужасов этого мира.       Фута всхлипывает так громко и так жалобно, хватаясь за свитер и вжимаясь носом в шею альфы. Жадно дышит запахом и чувствует, как внизу живота завязался этот поганый узел.       Румери, стоящий за стенкой, до крови прикусывает свою руку и сдавленно рычит.       Он осознал, почему Фута, его лучший друг, вёл себя так.       А ещё понял, почему Каяно был с ним.       Их запахи перемешались, сливаясь в одно целое. В то, что сейчас теплело в животе Каджиямы Футы.

***

— Ты в порядке?       Они сидели на скамейке во внутреннем дворе универа уже как минут тридцать, но Фута не желал отлипать от парня, продолжая жадно вытягивать носом чужой аромат. — Мне легче, — произносят в ответ, но хватку не ослабляют. Почему-то именно сейчас было плевать, что их заметят вместе. У него просто кружилась голова и немного тошнило, но запах Микото моментально успокаивал весь напряжённый организм. — Наверное. — Расскажешь, что случилось? — по спине нежно огладили, и Фута, не сдержавшись, тихо заурчал на ухо, тыкаясь, как ребёнок, носом.       Микото готов был сам заплакать от чувства, что переполняло его. Фута был таким милым, таким мягким, а его горящие золотом глаза с тонким вертикальным зрачком вызывали трепет внутреннего Альфы. — Кажется, они начинают понимать, что я… ну… мне так страшно, — Фута кладёт голову на плечо и прикрывает глаза, скульнув. — Начинают шептаться, мерзко подшучивать… — Ты полностью пропах мной, и все чувствуют это, — Микото нежно трётся носом о рыжие волосы и вдыхает свежий аромат, поддаваясь теплу. — Если раньше это было не так заметно, то сейчас с тем, как растёт плод, запах стал усиливаться. — Но на мне нет твоей метки, Микото, — он отстраняется от шеи, но продолжает хвататься за плечи и смотрит так взволнованно, что Микото ловит себя на мысли.

Он хочет поцеловать Футу.

— Похоже, это особенности организмов, — улыбается, приглаживая нежно по волосам. — Ужасно. Я не хочу этого. — Ты не хочешь?.. — Микото поджимает губу и отпускает взгляд. — Нет, я… я не об этом. Просто… ты же популярный, а я… ну… тобой пахли много людей, но я слишком ярко… — Пусть думают, что мы спим. В этом нет проблемы. Всё хорошо, — в висок мягко целуют, но Фута давит на плечи и фыркает. — Но мы не спим! Мы вообще… — А хочешь? — Что? — Ну… спать. Со мной.       На него смотрят широко раскрытыми глазами, а затем краснеют по самые уши, и Микото снова ловит себя на мысли, что очень сильно хочет поцеловать его. — Но ты же… — Впервые за собой замечаю желание быть верным кому-то одному. — Микото, это гормоны. Ты не обязан. — Но мне хочется, — целует в щеку, мягко трётся об висок. — Поверь мне.       В ответ ему ничего не говорят, лишь сжимают дрожащими пальцами крепкие плечи и утыкаются в шею обратно.