Каштанка

Тогда

Во мне жизни нет. Я общаюсь с кем-то, иногда ем, сплю. Вроде как чувствовать что-то могу, а ничерта. Внутри — пустота. Будто на паузе всё. Законсервировано. Заморожено. Выключенно. Одна тянущая боль за пятым ребром и всеобъемлющая пустота, как единственные составляющие, доказывающие, что я ещё зачем-то существую. Я мечтал о свободе и получил её. Какой ценой? Я предал себя и своего ребёнка. Пожертвовал мечтами, превращая их в пыль. Во что-то недосягаемое и невозможное. Всё, что оставил себе — возможность сидеть на самой верхушке руин своей же жизни и гулять по улицам души. По изнанке, покрытой пылью. Хотя бы этим заполнить пустоту внутри себя. Улица «Альбина», «Серёжа». Улица «надежда», напротив «иллюзия». Переулок «боль», и тупик «отчаяния». Сначала сюда, после два шага назад и дальше, минуя развилки «возможность» и «недостижимость», к одной единственной тихой аллее в сознании по имени «Стив». По бульвару, хранящему его первый вздох и крик. Захват крохотных, но таких сильных пальчиков. Первую улыбку, истерику, уверенное держание головки. Его первый, первая, первое. А я уже тогда смотрел на радость на лице Альбины, от обращённой в её сторону беззубой улыбки моего совершенства, на заинтересованно приподнятые брови отца и, находясь рядом, в процессе этой жизни, был не с ними. Я был предметом интерьера. Столом или стулом, диваном, может, или вовсе пыльной шториной. И пусть каждый день заканчивался успокаивающим шёпотом Альбины, что всё это временное, малыш подрастёт, и мы расскажем, но… Я — никто, ничто. Ноль. Потому что с каждым новым умением моего ребёнка: переворачиванием на животик, попыткой поползти, или первыми шагами, прочнее и прочнее укреплялась связь «мама» и «сын». Никак по-другому. Она его важный человек. К ней он тянется, когда страшно. Когда голоден, или ждёт чтения книжки перед сном. И как бы я не хотел принимать и признавать — принимаю и признаю: та любовь, о которой мечтал я, пока он ещё не появился на свет, обращена в её сторону. Он — мой центр мира, но у него — он другой. И больше чем радоваться тому, что мой малыш проявляет активность, хотелось и хочется рыдать и вопить. Упасть на пол, стучать по нему ногами и руками, надрывно крича от несправедливости и бессилия. Глупо, по-детски, но хотя бы этим протестом показать, что я не никто. Я —живой, вот он я — посмотрите на меня! Я здесь! Я — есть! Я не пустое место и тоже что-то чувствую! Но, когда на руках появляется маленький ребёнок, жизнь меняется полностью. Мировоззрение, потребности, желания и внутренние убеждения уходят на второй план, а единственной целью становится — не допустить, чтобы ребёнок остался без крыши над головой, тёплой, чистой кроватки и стерильных пустышек. Чем ближе к дате его рождения, тем больше я думал, что сбежать из дома куда глаза глядят сразу после — единственный шанс быть вместе. Впервые взглянув на своего сына, понял: слишком необоснованный риск, которому я не мог его подвергнуть, и готов был смириться с постоянным прессингом, обращённым в мою сторону, лишь бы быть рядом с ним, по возможности окружая теплом и комфортом. Наивно полагая с надеждой на лучшее, что мне оставят хоть что-то. Чудовище решил иначе. Он делал всё возможное, чтобы ограничить моё с ним общение. Переставил кроватку в свою комнату, узнав, что ночами я сижу около неё и смотрю на спящего малыша, поправляя на нём одеяльце. Запретил прикасаться к его вещам после стирки для того, чтобы просто прогладить утюгом. Отнял возможность присутствовать при купании, даже несмотря на доводы Альбины, что вдвоём удобнее, быстрее и безопаснее. А я всё равно находил возможность прикоснуться к совершенству, а совершенству прикоснуться ко мне. В моменты нашего с ним «общения» казалось, будто малыш всё понимает и чувствует. Когда смотрел на меня из кроватки своими глазками или лежал на моих руках, он успокаивался. Не хныкал и не капризничал, когда я его укладывал спать или увлекал новой игрушкой, как хныкал каждый раз с Алькой, а затихал. И я затихал вместе с ним, наслаждаясь этим моментом. Но чудовище отнял и это. Моя первая обращённая в его сторону грубость — сдавленная ладонь на шее тихо лежащего на его коленях малыша. Первая дерзость — шлепок по ягодицам. Пререкание — подзатыльник. Снова и снова. Он сжимал, заламывал руки, небрежно хватал поперёк груди до истошных напуганных криков. Моих и его. Насколько нужно быть ничтожным, чтобы выплескивать свою агрессию на ничего не соображающего малыша? Достаточно просто родиться в семье Хосо и носить имя Марк. Он нашёл моё слабое место, мою точку давления. Я отнял у него возможность воздействия на меня через Стива, отнимая у себя шанс находиться рядом с сыном. Я хуёвый отец, потому что ушёл, оставив его с чудовищем, зная, что так он в безопасности. Пока я не рядом, Стив самый лучший и самый хороший внук. Улыбчивый, любознательный карапуз самой лучшей «доченьки» на свете, отдающей ему всю себя. Я знаю, потому что так говорили соседи. Я знаю, потому что видел своими глазами, что отец правда им дорожит. Так, как дорожит Альбиной, и никогда мной. Я видел, как он заботился о ребёнке ребёнка, которого ненавидит каждой клеточкой своего мозга на протяжении стольких лет, показывая и доказывая это делом. Словами. Отношением. Я в ярости, потому что он настолько поверил в легенду о том, что он её сын, что на моём девятом месяце гладил её накладной живот, а меня называл монстром. Видел, с каким ласковым смехом он обращался к чумазому карапузу на детской площадке и с какой сосредоточенностью учил строить куличики из песка. С какой ответственностью раскачивал его на качелях, или подхватывал за подмышки, подкидывая вверх, а после ловил так ласково, нежно и осторожно, что у меня замирало сердце. И разбивалось на миллионы осколков от его звонкого, чистого и детского смеха, обращённого в сторону чудовища, потому что я представлял на месте отца себя. Я из стекла. Как та стена, которую самостоятельно выстроил между собой и Серёжей в наш первый с ним поцелуй в тёплом салоне белого мерседеса. Такой же треснутый. С паутинками по всей поверхности. И с каждым разом, с каждым новым действием или бездействием, продолжаю рассыпаться. По маленькому осколку. Так грамотно, филигранно. Из разных уголков, только бы всё не рухнуло окончательно, не пошло мелкой крошкой. Чтобы сохранился хотя бы каркас. И я в отчаянии, потому что не хочу, чтобы моё совершенство любил такая мразь, как отец, и хочу этого одновременно. Ведь хотя бы так у него будет будущее, которое я не смогу ему подарить. Стива любили даже соседи. Важно вышагивающего, едва научившегося ходить, малыша, вцепившегося маленькими ручками в руки отца или коляску. Смущённо прячущего личико в шее или груди Альбины, когда кто-то к нему обращался. Я помню его ещё не умеющего разговаривать, но видел, что уже тогда он был смышлёным и воспитанным. Активно кивал головой, когда «да», отрицательно, когда «нет», и опять «да» когда ему разрешали принять из рук одной из соседок угощение. А я смотрел на это со стороны, будто не в паре метров от них сидел, прячась за бетонными плитами балкона соседнего дома, а в кинотеатре, с жадностью впиваясь глазами в экран, и размазывал по щекам слёзы. Когда-то мы виделись почти каждый день. Встречались в парках, кафе или торговых центрах, но всё прекратилось, когда Аля начала догадываться о моей зависимости. Её это напугало так же, как пугало по первости меня. Я привык и жить по-другому уже просто не могу, а она что? Сначала мудак-отец, от которого она защищала меня. Теперь мудак-брат, так уверенно ставший на скользкую дорожку, от которого необходимо защитить Стива. Однажды она сообщила, что отец начал догадываться о наших свиданиях, а я увидел и услышал в ее голосе проскальзывающую ложь. Нельзя обмануть того, кто сам врёт на протяжении нескольких лет. У меня отняли даже наши тайные встречи. Но я продолжал идти на уступки: перелистывал дни как страницы календаря, когда не касался Стива, не чувствовал его запаха, и приходил в подъезд соседнего дома, чтобы хотя бы издали понаблюдать за малышом, пока он гуляет на площадке. За тем, ради кого ещё существую. Кого от меня пытались оградить, потому что я не лучший пример для подражания. Никогда им не был и никогда не стану. Я ненавижу каждого, кто причастен к хаосу в моей жизни. Того, кто отнял детство. Мечту. Статус отца. Возможность быть со своим ребёнком если не любящим родителем, то хотя бы дядей, как изначально чудовище и говорил. Но он обманул. Выжил меня из дома, всё моё хорошее, светлое окрасил в чёрные тона и выбросил из жизни, перед этим изрядно в неё нахаркав, сделав из меня не человека, а зверя. Я — зверь. И я ранен. Переёбан жизнью, отравлен «воспитанием» и «этот ребёнок сломает тебе жизнь». Подстрелен коротким «ма-ма», и «де-да», со свисающим с шеи капканом, острыми шипами вонзающихся в самую плоть, что не вдохнуть толком «Альбина станет хорошей матерью». Они отняли у меня жизнь, а я помог. Я ненавижу их всех, но больше всего себя, потому что в то время, пока они делают для него всё, я уничтожаю. Я проебал Серёжу, Стива, нас. Шанс увезти Альбину и сына, ведь мог вернуться к плану. Пусть бы потребовалось большего времени, больших затрат, но я мог устроиться на нормальную работу и накопить. Вместо этого я связался не с теми людьми, попал не в ту компанию и подсел. С Трофимом мы познакомились в апреле. Я коротал вторую ночь подряд в подземном переходе, когда ушёл после очередного скандала из дома, а Трофим возвращался с прогулки и попросил закурить. Тогда я уже курил, вытянул в его сторону помятую пачку, он мне небрежно вырванный из блокнота лист с нарисованным на нём моим силуэтом. Ровно в той же позе, в которой я находился в момент нашей встречи. Он предложил кофе и ночжлежку — я согласился. Трофим оказался творческой натурой, художником самоучкой с тонкой душевной организацией и самым настоящим мечтателем. Он рисовал утром и вечером на протяжении месяца, счастливо улыбался, называя меня его музой, с появлением которой снова мог прикоснуться к кистям. И был безумен в своей идее изрисовать все пустые полотна, что находились в доме. Вскоре все стены были увешаны моими портретами. Я спящий, сидящий на стуле, табуретке, на подоконнике. Без позирования, Трофим словно мысленно фотографировал меня за тем или иным занятием, а после, по памяти, переносил на холст. А я смотрел на это, и задыхался от восторга: я стал чьей-то музой! Я стал кем-то, а не пустым местом. Через несколько недель он помог мне устроиться в антикварную лавку к своему другу, на пол ставки. Работа только по вечерам, средств не хватало, чтобы отложить на наше будущее, но достаточным, чтобы передавать деньги Альбине для Стива. На памперсы, игрушки или смеси. Тогда я ещё мог видеть и касаться своего сына. Трофим не просил оплаты за жильё, заверяя раз за разом, что лучшая для него плата — вдохновение рядом со мной. Мы часто проводили время на крыше его дома, и он начал рисовать не только меня, но и пейзажи. Через месяц в квартире появился алкоголь. Трофим мечтал нарисовать меня обнажённым, а я слишком был напряжен оголяться перед кем-то. Пара бокалов вина, чтобы успокоить нервы и расслабиться, следом — разбавленный виски, потому что мне захотелось ещё, а вино закончилось. Он начал мой портрет, и тем же вечером мы переспали. Я не ожидал от того раза эмоций и ощущений хотя бы приближённо похожих на те, что испытывал в момент интима с Серёжей, более того, кончить тогда мне удалось только вспомнив о нём, но второй раз не заставил себя долго ждать. Мы опять были пьяны, опять писали меня, и я опять почти не получил физического удовольствия от процесса, но эмоционально мне было хорошо. Впервые за долгое время я вспомнил, что такое чувствовать себя живым и быть желанным. Меня хотели, ласкали, целовали и шептали в ухо приятные слова. То, чего хотелось до перехватываюещего дыхания. Мы не остановились и после третьего раза. Договоренностей было немного: контрацептивы, на которых я настоял еще в первый раз. Отсутствие поцелуев в губы, ведь этими губами я ещё мог целовать своего малыша в наши короткие моменты воссоединения, и никаких прикосновений к животу, потому что растяжки от стремительно растущего живота и шрам после кесарева. Я не стеснялся изменений в своем теле, наоборот, относился к этому как к нашему с ним. Трофим, не знающий этого, шутливо назвал меня глупым, смущающимся созданием, но принял заскок. А в мае на пороге квартиры появился Лёня. Меня представили как своего парня, через два месяца моему сыну должно было исполниться два года, а я был окрылён пониманием, что являюсь частью чего-то большего, но и это чувство длилось не долго. Вместе с Лёней в квартире появились наркотики, которые очень быстро вскружили голову Трофиму, и тогда я узнал, что он сидит на них с восемнадцати лет, периодически лечится, но всё равно срывается. Из-за Лёни. Трофим не был плохим человеком, но едва я заикнулся о его причине срывов, он сломал мне нос. Потому что уже тогда крепко завяз в наркотиках. Потому что брата он любил, как никого и никогда. Потому что я — никто, и моего мнения не спрашивали, а если я что-то имел против, мог уходить туда, где меня подобрали. Нос мне в тот день вправлял Лёня, успокоив, что ничего страшного, шрамы украшают мужчин, попросил не обращаться в больницу и не обижаться на Трофима. Нос сросся, всё забылось, обида почти прошла. Осталась только гнусавость и бесконечные извинения Трофима за вспыльчивость. Свои первые наркотики я попробовал в июне. В квартире, уже на тот момент привычно, собрались незнакомые люди из окружения Лёни. Мы сидели на полу, разговаривали на какие-то абсолютно не связанные между собой темы, Трофим гладил меня по волосам, и подливал вино в бокал, когда одна из сидящих напротив пар неожиданно начала друг друга ласкать, перед этим закинув в рот таблетки. Вот так просто, несмотря на то, что вокруг были люди. Я смотрел их раскованные движения, на их желание обладать друг другом и завидовал. Потому что не мог быть таким же, как они. Взять, и в моменте расслабиться, наплевав на окружение и сделать то, чего хотелось. В тот день был нарушен наш уговор. Трофим закинул мою голову назад и поцеловал. Не тот поцелуй, показывающий свои чувства, трепет и желание. А тот, в котором была передана первая таблетка экстази. Было горько, я запивал этот вкус вином и обеспокоенно озирался по сторонам, а потом комната поплыла, тело стало бесформенным и почти не осязаемым, и из головы вылетели все мысли. Одна таблетка — исчезли все тревоги. Превратились в разноцветные блики в тубе калейдоскопа. Притупились, становясь расплывчатыми и нечёткими лужами, завораживающими узорами под закрытыми веками, успокаивающими внутренние сомнения, что всё это не правильно. Исчезло всё, кроме чувства эйфории, раскачивающего на своих волнах блаженства, и транса, в котором нет мыслей. Нет ручек, обнимающих шею, молочного запаха и звонкого лепетания. Боли от предательства в мышце, качающей по организму кровь, нет. Я впервые ощутил другую пустоту внутри себя. Не ту, что тянула во мрак каждый раз стоило только вспомнить разные глаза, а ту, в которой хотелось остаться навечно. Где существуют только прикосновения и стоны. Я помню руки Трофима на своих плечах, спине и бёдрах. Горячее дыхание Лёни на шее, размеренные глубокие толчки и исступлённое желание, чтобы тянущий комок внизу живота не лопался как можно дольше, пропуская по венам приятное блаженство своей пульсацией и пожаром, которого я не испытывал уже очень давно. Мне понравилось. Меня вдохновило, что под препаратами не только в сексе я могу отключать реальность и по-настоящему наслаждаться процессом, отдавая всего себя, но и в целом чувствовал себя увереннее. В словах, действиях и мыслях. Особенно вкупе с алкоголем. С того дня в квартире, где раньше вечера проходили за написанием картин, стало появляться больше народа, алкоголя, наркотиков и кружащей голову похоти. Больше секса, разврата и грязи. Я предал своего внутреннего и настоящего ребёнка. Забыл свою прошлую жизнь: Серёжу, Альбину, отца. Забыл кто я такой, и кем был когда-то. Забитым, неуверенным в себе омегой, которого шпыняли все подряд: отец, соседи, называющие психом, потому что когда приходил домой квартира наполнялась истошными криками маленького ребёнка из-за очередного скандала, предметом которого был я. Вычеркнул всё это, стёр, выжег из себя. Я забыл Стива. На долгие пять месяцев он превратился в иллюзию, вымысел, плод моего воображения. Во что-то настолько прекрасное, к которому ни в коем случае нельзя прикасаться, только бы не очернить, не запятнать единственное светлое пятнышко, мелькающее перед глазами, стоило только их закрыть. А когда вспомнил — крах пришёл всему. Предательски упали картонные стены коробки, в которую я поместил себя, закрываясь от этого мира и его влияния. Рухнули бетонные балки-перегородки, которые я своими же руками выстраивал, пряча в них собственное сердце, по сознанию проходясь острой болью. В душе, груди, в животе. И я совершил ещё одну ошибку. Преисполненный так резко появившейся уверенности, что стоит только мне на порог дома заявиться, я смогу его забрать. Запереть в необжитой квартире, ставшей притоном, но спрятать от них. Самостоятельно купать, обнимать и укладывать спать своего ребёнка. Я же отец! Я его вынашивал, пил витамины, соблюдал рекомендации врача в далёком прошлом. Я гладил его через живот и морщился от болезненных толчков в ответ, но наслаждался этим, потому что живой. Мой. Я принял решение всё изменить. Перестать быть никем. Барахтаться в болоте из переживаний и опустошения в его отсутствие и незнании, как он вообще жил всё это время и каким стал. Я просто собрался, отправляясь к дому, который раньше называл домом, наплевав на кричащее в сознании «что буду делать дальше». Единственная, заглушающая здравый смысл, мысль подталкивала меня к одному — забрать его во что бы то не стало, не позволяя отравлять его жизнь ложью и игрой в «маму» и любящего дедушку. Я занял по привычке своё место на смежном уличном балконе в ожидании, когда снова смогу его увидеть. Повзрослевшего, уж наверняка активно говорящего и крепко стоящего на ногах. Представил на секунду, как спускаюсь и выхожу на площадку, и вижу в глазах отца или Альбины недоумение. В глазах моего Стива счастье, радость и узнавание. Ведь разве он мог бы меня не узнать? Разве возможно, чтобы ребёнок не вспомнил своего настоящего папу? Но вместо этой картинки перед глазами всплывает образ выходящей из подъезда Альбины. Одной. Фантомными вспышками в голове проносится её звонкий смех, когда её окликнула одна из соседок и что-то сообщила. Вот она поправляет на голове берет, кивает на сказанное и тянет руки к протянутому пакету, а после разворачивается, и уходит в противоположную от дома сторону. А я смотрю на то, как первый снег ложится на асфальт где она стояла еще секунду назад, слышу как в подъезде грохочет незакрытая форточка, и покрываюсь ледяными мурашками отнюдь не потому, что оделся не по погоде. А потому что она оставила его одного с чудовищем. Точно так же, как сделал я, скидывая ответственность на плечи младшей сестры. Так же, как сделал в своё время Серёжа, когда наигравшись в любовь с подростком, оставил одного разбираться со всем этим дерьмом. Я помню, с какой тяжестью в сердце поднялся с холодного бетона и считал минуты. Пять, десять, пятнадцать, двадцать. Они не выходят. Она не возвращается. Ведь обещала. Молилась, божилась каждый раз, что они всегда втроём. Она всегда рядом с ним и защитит в случае чего. Врала мне глядя в глаза, что никогда и ни при каких обстоятельствах не оставит их один на один, а сегодня просто ушла. А я верил! Так отчаянно, слепо и наивно верил, что не нарушит своё слово. Не могла ведь! И, наплевав на всё, бегу. Через четыре этажа, едва не упав переступая сразу три ступени, покидая дом, который еще пол года назад был моим укрытием, ради того, чтобы хотя бы краем глаза взглянуть на совершенство. Несусь как умалишённый мимо площадки, на которой в воспоминаниях маленький Стив неумело переступает ножками, поднимаюсь на этаж, где когда-то жил, и со всей дури бью кулаком в дверь, попеременно звоня в звонок. Щелчок замка — обуявшая ярость выливается вместе с первым ударом в челюсть посмевшего растянуть губы в улыбке чудовища. Выплёскивал на него всю пожирающую боль, чувствуя неподдельное ощущение удовлетворения и восторжествовавшей справедливости. Натурально кайфовал от понимания, что не я лежу на полу, в жалких попытках прикрыть места на которые обрушиваются хаотичные удары, а мразь, называющая себя моим отцом. Кайфовал от заполняющего сладкого чувства превосходства над тем, кто на протяжении всего моего жизненного пути, втаптывал в грязь, кто заменил меня моим же ребёнком. И замер, когда до уха донеслось тихое-тихое, рвущее душу: «бо-бо?» Бо, — удивлённое. Бо, — напуганное. Я стереть мечтаю из воспоминаний трясущуюся нижнюю губу сонного и перепуганного малыша. Ужас, стоящий в его глазах, когда руку к нему протягиваю, а он от нее как от проказы, потому что я и есть проказа. В его жизни. И даже в тот момент, когда пришёл забрать своего сына, я винил во всех ошибках и действиях всех и вся, но только не себя, упрямо впившись зубами в «это ведь они меня довели», «это из-за них всех я стал таким агрессивным, не отдающим отчёта в действиях, таким же прокажённым, как и они все». Я утонул в этой ненависти, в этой лжи, грязи и наркотиках, раз за разом обвиняя кого-то в то, во что превращена моя жизнь. Но никто не виноват, кроме меня самого. Я по кусочкам, по хрусталикам на этом сраном полу, в сраном подъезде, ставшем единственным местом для ночлега, потому что к Трофиму больше не хочу. Не хочу опять в эту яму. Сижу, глушу себя алкоголем, уговаривая самого себя закончить этот ад. Оборвать порочный круг. Убрать себя из его жизни, из детства, и добиваю себя больше, вспоминая перепуганного малыша в ворохе игрушек. Прошёл месяц с того дня, как я ворвался тайфуном в квартиру, а я как вчера помню, прячущегося за зайцами, слонами и жирафами, малыша, прижимающего к себе огромного медведя вдвое больше его самого. Медведя, которого я ему подарил на девять месяцев. Как очередная издёвка. Очередной внутренний конфликт, долбящий по сходящему с ума сознанию, и мысли, что Стив мог сидеть точно так же, но без красных от слёз глаз. Мог смотреть не напугано и растерянно, а воодушевлённо и расслабленно. Мог находиться в окружении двух любящих родителей, которые всё проебали. Один — своим пунктиком на правде и узколобостью, второй — привычкой лгать, бездействием, и забвением. Ни одного шага к тому, чтобы пропасть между мной и Стивом стала меньше. Ни от него, ни от меня. Я ещё больше паршивый папаша, чем Серёжа. Я точно такой же урод, как и мой, потому что всё это время поступал как свинья. Потому что пить, нюхать и глотать было приятнее. — Ненавижу вас всех, суки! Ногой бью в металлические перила в попытке хоть как-то скинуть напряжение, заглушить эту внутреннюю агонию, но вместо удара стопа промахивается, сухожилием проезжаясь между перилами сдирая кожу. И даже в этот момент физическая боль ничто. Эмоциональная никуда не делась. Ни на секунду не покинула разум, подарив хотя бы короткое мгновение для передышки. — Ненавижу тебя, блять! Себя. За то, что наговорил Альбине, выплёвывая на неё словесный яд, пока наблюдал, как она успокаивала моего ребёнка, трепетно проводя ладонями по вздрагивающей спинке и целовала заплаканное личико, малыша, которого я же довёл до истерики своим поведением и требованием подойти ко мне, потому что я его папа. — Ненавижу! За то, что бросил в её сторону это «ненавижу». Ненавижу, потому что вопреки всему не могу перестать употреблять. Ненавижу за то, что сорвался, стоило только покинуть стены клиники, потому что они переехали и я не знаю, куда. Ненавижу, потому что Трофим не выгоняет меня, стоит мне заявиться на порог его квартиры, а наоборот впускает и предлагает «закинуться и расслабиться по старинке». Ненавижу, потому что отец заблокировал карту, куда, в день, когда получил по своей мерзкой роже, обещал переводить деньги, только бы я исчез. Ненавижу за то, что тогда явился на порог своей квартиры, желая утащить своего малыша туда, где трахаются незнакомые люди на любой пригодной и непригодной для этого поверхности. Ненавижу, за то, что у моего сына навсегда останется только мама. М — мечта. А — Ад. М — мир. А — агрессор. Четыре буквы. Ей — согласные и самые лучшие. Мне — гласные и отвратительные, потому что в слове «папа», «п» ассоциируется исключительно с подонком и предателем. Ненавижу, потому что я подонок, мразь и тварь. Ненавижу, потому что он боится слова «папа». Ненавижу, потому только сейчас понимаю, почему отец так улыбался, слушая моё беспомощное и умоляющее «папа, пожалуйста, хватит», пока он наказывал Стива на моих глазах. Ненавижу, потому что он самостоятельно прививал Стиву страх перед этим словом, а я помог. Ненавижу, потому что он никогда не узнает обо мне. Указательным пальцем вскрываю новую жестяную банку, с жадностью присасываясь к металлическим краям, вливая в себя очередное дешевое пойло. Хороший папа — его отсутствие. Лучший папа — мёртвый папа. У моего сына будет хорошее будущее только потому, что ему обо мне никогда не расскажут. Ладонью стираю стекающие капли пива из уголков рта, наплевав на то, что по шее стекают точно такие же, и ей же ныряю в карман затасканной, кое где драной ветровки. Плюсы жизни с наркоманом — можно научиться попадать в вену. Трофим научил. Хороший навык, особенно для того, кто хочет «уехать» и «отъехать». Я не кололся, но слышал, как в один из вечеров на кухне обсуждали смерть одного из компании, наступившую от передоза, а Лёня сочувственно выдохнул «хотя бы ушёл с кайфом». Тогда же я взял одну из доз. На всякий случай. Зубами срываю колпачок с иглы, и проморгавшись, прогоняя застилающие глаза ненужные слёзы траура по своей жизни, задираю рукав по локоть. Моему сыну два года и пять месяцев, через месяц мне исполнится двадцать, но этот декабрь станет моим последним. — Давай, хотя бы сейчас не будь ебучим ссыклом, — шепчу сам себе. С надсадным выдохом несколько раз сжимаю и разжимаю кулак, и замираю иглой в миллиметре от вздувшейся вены, когда снизу слышится щелчок дверного замка. Следом — неторопливые шаги, в сторону мусоропровода. Они затихают на секунду, двигаются дальше, шурша тапками по лестнице. Силуэт останавливается у окна, а я зажимаю шприц между бёдер, вжимаясь лицом в стену подъезда, и стараюсь не выдать своё присутствие даже дыханием. Прячусь, будто это может сработать. Как маленький ребёнок думающий, что если ладошками закрыть глаза и ничего не видеть, его тоже не будет видно. Вот бы это было возможным. Просто закрыть глаза и испариться, слиться со стенами, полом и настеленными на нём, пропитанными снегом, принесённым на кросовках, газетами. Стать этими отпечатанными буквами, которые прочесть и выкинуть. Чиркает спичка, до носа долетает аромат никотина и запах серы. — Прикинь, — зажмуриваюсь до цветных мушек перед глазами, вслушиваясь в тихий голос явно обращённый не в мою сторону. — Девушку на ужин ждал. Не пришла. В подъезде свистит ветер из открытого окна, снизу шумит работающий телевизор. И мне приходится напрячь слух, чтобы услышать ответ в его мобильнике. — Ты, на техничке, я к тебе обращаюсь. Оглох, что ли? «Техничка», по логике, это этаж. Тот, на котором я сейчас пытаюсь превратиться в невидимую точку. Медленно, стараясь не шуршать тканью тонкой курткой, чтобы остаться таким же незамеченным, если он обращается не ко мне, поворачиваю голову к говорящему. Но он ко мне. Смотрит на меня, стоя в пол-оборота. Между губ зажимает сигарету, руки держа в карманах спортивных штанов. — Нарик? — уточняет будничным тоном, не дождавшись какого либо ответа. — Нет, — глухо отвечаю на вопрос, дрожащими пальцами незаметно возвращая на иглу колпачок. Не сегодня, так завтра. Я всё равно это сделаю. Здесь или в другом месте — не имеет значения. — А чё рукав задрал? — Жарко… — просто охренеть как холодно, но уверенно говорю другое. — Просто. — Ясненько, — парень плечами пожимает, разворачиваясь лицом к окну. Затягивается, выдыхает дым и продолжает: — Не здорово будет утром обнаружить трупешник на лестничной клетке. Ну, знаешь, волокита вся эта. Менты, освидетельствования, опросы жильцов. А я чё им скажу? Ну, скажу, что хмырь какой-то ночевал в падике почти неделю, да пивас глушил, и всё. Может у тебя хоть паспорт есть? Чтоб родственникам сообщить, если вдруг чего. Мне так, чисто для информации, чтоб спать спокойно сегодня ночью. — Я не наркоман, — повторяю ещё раз, сглатывая ком в горле. — Сказал же. Парень замолкает. Тушит одну сигарету, закуривает новую и раскачиваясь на пятках всматривается в окно. Думает о чём-то своем, а я о том, чтобы он поскорее свалил и дёргаюсь, от громко закрытой форточки. Кросовок проезжается по газетам, носком сбивая стоящую банку, о которой я совсем забыл, открывая новую. Остатки недопитого алкоголя растекаются по бетону кривой лужей, впитываются в джинсы на щиколотках. Но это меня заботит меньше всего: глазами впиваюсь в зажатый между ног шприц и выдыхаю. Если бы не надетый колпачок… Парень громко цокает языком, удаляясь с лестничной площадки, наверняка, чтобы вызвать наряд, а если меня примут с тем, что есть в кармане — мне несдобровать. Тогда не только больничка, но ещё срок, наверное. Поднимаюсь с бетонного пола опираясь ладонью в стену. Суставы ломит от боли, перед глазами плывёт, то ли от выпитого, то ли от вынюханного ещё с утра, то ли от того, что ел нормально в последний раз черт знает когда. Не суть. Сейчас главное сменить подъезд, дом, а ещё лучшей район. Только не успеваю и шага сделать, как снизу опять скрипит дверь. Говорливый парень поднимается на этаж, минует пролёт, ровняясь со мной. Настойчиво впихивает в руки мокрую тряпку, а сам подбирает с пола пустые банки. — Убирай, пока весь подъезд не провонял запахом этого дерьма. Киваю. Сам виноват, нечего срать там, где сидишь. Даже если не живёшь здесь. Никто не должен страдать из-за того, что я криворукое ничтожество. Стоящий рядом «надзиратель» нервирует, но я проглатываю очередную вспышку гнева прекрасно понимая, что проще сделать как того просят, и не нарываться на скандал. Пока ещё у меня есть шанс просто уйти отсюда. — Есть хочешь? Новый вопрос вызывает чувство недоумения. Бесит меня его взгляд, разговоры со мной. Присаживаюсь на корточки, снизу вверх рассматривая стоящего рядом. Глубоко посаженные глаза, брови в разлёт, топорщящиеся в разные стороны, видимо не знающие, что такое расческа, русые волосы. — Я похож на тёлку, которая тебя опрокинула? — бросаю в ответ, вытирая мокрой, вкусно пахнущей, «тряпкой» лужу разлитого пива. — Отвали от меня, пожалуйста, ладно? Я сейчас уйду. — Ладно. Парень жмёт плечами и насвистывая какую-то дурацкую мелодию, спускается в квартиру, остановившись между этажами только за тем, чтобы выкинуть банки в мусоропровод. Вот так просто? — На тёлку не похож, — долетает до уха, когда я спиной прижимаюсь к прутьям перил, между пальцев сжимая пропитанную алкоголем некогда футболку. — А вот на человека, которому нужен душ, тарелка горячей еды и свободные уши, вполне. Квартира сто двадцать пять. Заглядывай, дверь не закрываю. И это, тряпку не забудь выкинуть, в квартиру не тащи. Всё как будто повторяется. Почти слово в слово сказанное Трофимом в нашу первую встречу, только выглядел я тогда не столь помято. Опять протянутая руки помощи, которая впоследствии станет ядом? Этот не похож на торчка. Да и Трофим не был тоже. Он ведь был чистый, и мог бы им оставаться. Мог творить, рисовать, писать. Расхаживать по квартире в своём халате, читая Бродского, ласково обращаясь ко мне «Йосик», свято веря, что это моё настоящее имя, а вечерами на крыше любоваться закатами. Мог бы, если бы послушал меня ещё в самом начале, а сейчас где он? Перешёл с таблеток и порошков на героин и потерял себя. Опустился на самое дно, вместе с собой утягивая и меня. Надо же, я опять обвиняю в своих поражениях кого угодно, но не себя. Разве не я попросил дать мне вторую таблетку, третью, четвёртую? Разве не я попросил показать, как правильно нюхать? Разве не сам себя загнал в это болото, из которого чтобы спастись, нужно зацепиться за что-то крепкое, но вместо этого я раз за разом тянусь к прогнившим, рассыпающимся в руках, брусьям? — Соседка мусоров вызвала, — голос парня без имени выдёргивает из закручивающих мыслей и очередных сомнений. — У тебя минута, чтобы либо свалить, либо зайти в квартиру, ибо я закрою дверь. Не то у меня настроение, чтобы с ментами беседы вести. Зайти в квартиру, переждать и уйти. Поднимаюсь на ноги, преодолевая расстояние от технического этажа до открытой двери за какую-то долю секунды, и захлопываю за собой дверь, наплевав, что сам себя толкаю вообще не понятно на что, заходя в квартиру незнакомого парня. Опаснее попасться на глаза представителям властей. Выбирать не приходится. А в квартире не так, как было у Трофима, холодно, с кое-где облезшими обоями и эхом от пустоты и необжитости. Здесь светло, пахнет едой, порошком и жизнью. Хозяин стоит, опираясь плечом о стену напротив входной двери, вытирает руки о кухонное полотенце, и хмыкая, протягивает раскрытую ладонь мне, представляясь: — Даниил. С опаской, но вкладываю свою ладонь в его и вскользь смотрю в глаза. На его улыбку, не сходящую с лица, на плавные движения и не понимаю, чего он вообще хочет от меня и к каким сюрпризам готовиться дальше. Я уже в его квартире, к подъезду, наверняка, подъезжает пазик с мигалками, ещё немного, и до уха донесётся топот шагов с лестницы, чтобы скрутить и увезти в отдел наркомана, а он лыбится как придурок и зачем-то знакомится со мной. — Можно Даня, — продолжает «придурок». — Только не Данчик-бананчик, сразу в лоб дам. Ок? И не пойми меня не правильно, но от тебя пиздец как воняет, так что… Еще в шестнадцать я бы обиделся на эти слова, сжался бы внутри себя в комок, но сейчас принимаю как данность. Конечно от меня воняет. Я неделю сплю в этом долбанном подъезде. Я пьян, чёрт возьми, и часть пива сейчас пятном на моих и без того убитых джинсах. Но молчу, сжимая челюсти до скрежета в зубах, и в толк никак взять не могу, он слабоумием болен? — Ванная там, — Даня подбородоком указывает налево, не разрывая зрительного контакта. Оценивающим взглядом пробегается по мне сверху вниз. — На машинке футболка и спортивки. Длинноваты будут, но подвернёшь. Там же полотенце. На полках найдёшь всё нужное. Шмотки в стиралку закинь и на запуск нажми, как в порядок себя приведёшь, я её уже поставил на режим. До кухни после сам доберёшься, или за ручку проводить надо будет? — С чего ты взял, что я пойду принимать у тебя ванну? Ещё и вещи подготовил, как будто уверен был, что я не по лестнице вниз понесусь, а прямиком в его прихожую. — Как бы помягче сказать, — Даня кончиком пальца чешет бровь и махнув рукой направляется по коридору вправо. — Ты похож на бомжа, и я, на сотку спорю, что твоё единственное желание — это помыться, поесть и поспать в тёплой кровати. Нет, значит бабки на тумбе, и пиздуй на все четыре стороны. Только дверь захлопни. «Придурок» — бросаю в удаляющуюся спину, резюмируя его общее состояние, он мне в ответ: «Приятно познакомиться! Думал ты уже и не представишься!», и почему-то растягиваю губы в улыбке, оглядываясь в коридоре. На тумбе лежит пара смятых купюр, приковывающих к себе моё внимание. Я все ещё глуп, отчасти наивен и продолжаю совершать необдуманные поступки, за которые обязательно придётся заплатить, но я не вор. Я хочу в душ, хочу есть и поспать в чистой постели, как он и сказал. И я давно уже не настолько стеснителен, чтобы отказаться от такого шанса, даже если придётся дать что-то взамен. Пусть у меня ничего нет, но я как никто знаю, что иногда достаточно просто встать на четвереньки и… Получить удовольствие. Снимаю куртку, вешая её как можно дальше от чужих, идеально чистых вещей, и скидываю с ног обувку. В ванной наспех стягиваю вещи. Быстро принимаю душ, выливая в ладони гель из первой попавшейся баночки, так же быстро смываю пену, и натягиваю на себя чужие шмотки. Прямо так, на мокрое тело. Отсутствие замка или хотя бы щеколды, я заметил сразу. Коротко выдыхаю, корпусом поворачиваясь к раковине. Смачиваю лицо холодной водой и тщательно мою руки с мылом, просто потому что не делал этого, кажется, миллион лет, а спешный душ пусть смыл запах пота, но ощущение, что я всё ещё недостаточно чист — не отпускает. Смотрю на себя в зеркало, на уставшие, покрасневшие глаза и серую обезвоженную кожу под ними, укладывая фалангу указательного пальцы на переносицу, прощупывая когда-то ровную косточку, обречённо выдыхая. Я хочу домой. Но дома меня не ждут, и дома больше нет. Я скучаю по времени, когда был для всех асоциальным Давидом. По времени, проведённом за решением задач, формулам, и урокам с Анатолием Владимировичем. Чертовски скучаю по своему креслу-кровати, комнате на пару с Алькой и её бесконечным разговорам. По её смеху, ласковой улыбке и трепанию по волосам в успокаивающем жесте. Даже по отцу и его вечным крикам скучаю. И по времени, когда не было Серёжи. Всегда только знакомые эмоции, установки, правила, а единственное сложное — соответствовать отцу или перетерпеть пару оплеух. Когда не нужно было скитаться по незнакомым домам в родном городе, в котором родного ничего нет. Только серость, одиночество и пустота. Ещё большая, чем была «до». Я не имею права носить статус «папа», потому что скучаю по времени, когда не было Стива и чувств, горящих внутри от одной только мысли о нём. Я так хочу, чтобы не было шести месяцев отсутствия возможности нормально видеть своего ребёнка и двух с половиной лет, в которые переросли семь дней, холода, проехавшихся по мне бульдозером, ломающем кости и сдавливающем все внутренности. Это счастье, о котором когда-то говорила Альбина, сидя рядом, сжимая между пальцев мои пальцы, то и дело кидая взгляд на тест? — Ты чё там застрял? Дверь открывается, а я не в состоянии взглядом окинуть вошедшего и сказать что-то про приличия и какого чёрта он вообще вошёл, потому что стою и в очередной раз жалею самого себя, наполняя ванную сдавленными всхлипами. Я жить не хочу так. Существовать с памятью о том, какие вещи творил, находясь в наркотическом опьянении. Потому что не сдержал слова, данного ещё нерожденному. Обещал ведь и себе, что стану для своего малыша самым лучшим папой и укрою от ударов этого мира, но ничего не сделал. Трахался, пил и ставил уколы героинщику. Я хотел стать самым лучшим, но стал — худшим. Во всех смыслах этого слова. — Я стучу-стучу, а ты молчишь, — Даня руку мне на плечо укладывает, разворачивая к себе и обеспокоенно смотрит в глаза, но моментально напрягается. — У тебя глаза такие бешеные от выпитого, истерики или от того, о чём я думаю? — Я не наркоман, — повторяю сдавленным голосом, уводя взгляд в сторону. Я лжец, и отравляю своей ложью всех, кто становится рядом со мной, потому что только так могу чувствовать себя в безопасности. Я соврал Трофиму, называя себя чужим именем и сейчас знаю, что это было верным решением, потому что боюсь, что он или Лёня меня найдёт. Альбине, когда она спросила на чём я сижу, солгал, что глаза красные от слишком большого количества выпитого кофе. Я вру сейчас тому, кто притащил в квартиру, дал свои вещи и возможность хоть немного, хоть отдалённо, но почувствовать себя снова дома. Я зависим от лжи и препаратов, но Даня никогда об этом не узнает, потому что через пару часов и квартира, и он забудет, что я вообще был здесь. — Пошли на кухню. Даня за запястье меня тянет, а я за ним иду, не вырываясь и не останавливая. На плите булькает кастрюля, если верить запаху, с супом, рядом сковородка, накрытая запотевшей крышкой, на окне колышется короткий тюль, и в груди опять больно сдавливает. Ещё недавно я считал, что почти выбрался из ада, покидая родной дом, а сейчас нахожусь на незнакомой кухне, так похожей на мою и понимаю, что настоящий ад происходит со мной сейчас. И ничего не вернуть, не нажать кнопку «перемотать», чтобы отмотать плёнку и исправить те моменты, которых вообще не должно быть. Нет этой кнопки, как никогда не было кнопки «делит», которую я вообразил сам себе. — Садись, — опускаюсь на табурет как по команде, стискивая в пальцах пододвинутую вилку вместе с тарелкой ароматной картошки. — Ешь, пока горячее. Я вообще готовить не очень люблю, но понимаешь… Даня увлеченно рассказывает, как сегодня в первый раз встал за жарку картошки и котлет, что лежат на моей и его тарелке. Жалуется на сковородку с антипригарным покрытием, к которой всё равно всё пригорело и прилипло. Рассказывает об участии в волонтёрской программе помощи в реабилитации зависимым. Наверное поэтому он так спокойно сидит рядом с тем, кого притащил буквально с улицы. А мне странно. В центрах, где искал помощи я, чаще всего встречалось пренебрежение и высокомерные взгляды, не все конечно, но… Он даже смотрит по-другому, без жалости, скрывающей отвращение. Ну, конечно. Я же не наркоман. Даня говорит про университет. Я не перебиваю, иногда головой киваю на эмоциональное: «прикинь?» или «во дебилы, да?». Не про зависимых так говорит, про студентов. Глазами замираю на дверце холодильника с магнитами и тремя фотографиями. На одной Даниил, на второй, видимо, его родители, на третьей русоволосая, курносая девчонка лет двадцати, с невозможно огромными глазами и лучезарной улыбкой. Она стоит на набережной, склонив голову набок, и заглядывает в камеру, надувая пузырь из жвачки. А ведь Альбина могла быть такой же. Свободной, счастливой. Если бы не я. — Это моя сестра и предки, Ио-осиф, — с гордостью, но каким-то дрогнувшим голосом, говорит Даня, проследив траекторию моего взгляда, зачем-то протянув «о» в имени, которым я представился. — В Штатах живут. Перевожу взгляд с холодильника на говорящего, поджимая губы. Сейчас он кажется не таким расслабленным, нежели пару минут назад. Лицо вытянулось в напряжении, губы сжались в плотную линию, а в глазах появились нотки грусти. — Мы почти не общаемся. Времени не хватает. Головой киваю, мол, продолжай, хотя на самом деле успокаиваю сам себя этим жестом. Почему-то на мгновение показалось, будто он сейчас расскажет, что их больше нет. Не знаю почему. Наверное так повлиял его дрогнувший на секунду голос, а может я просто параноик, видящий плохое абсолютно во всём. Даже сейчас я жду, что меня попросят заплатить за еду. — Моя семья эмигрировала США, когда мне было пять. Я там вырос, можно сказать вторая родина, а меня всё равно тянуло в Россию. Сначала родители на школьные каникулы отправляли сюда к дедушке с бабушкой, а им только в радость. Накормить внука щами, макаронами по флотски и пирогами обязательно, причём за один раз. Ты только представь! Мама вечно жаловалась, что отправляет сына-доходягу, а возвращается бегемот. А я поесть люблю, между прочим. Окидываю «любителя поесть» скептическим взглядом, с тихой усмешкой. Он в форме, конечно. Не дрыщ и не качок, что-то среднее. — Так и не скажешь. — Хороший метаболизм — залог хорошей фигуры, — Даня тихо смеется. — Я в четырнадцать весил под восемьдесят, в то время как сверстники от пятидесяти до шестидесяти в зависимости от роста. Булкой был, короче говоря. Он смотрит на меня, я на него. — Скажи, а ты всегда такой? — на немое «какой?» поясняю: — убогих к себе домой тянешь, кормишь и разговариваешь о своей жизни? У тебя хобби такое? А, ну, да. Ты же волонтёр. Помогать сброду у тебя в крови, да? Становится дико стыдно от своей же резкости в ответ на проявленную доброту, а Даню это кажется даже не трогает. Он непринужденно пожимает плечами, разворачиваясь к плите, не вставая с табурета. Снимает с комфорки чайник, наполняет две чашки. Одну в мою сторону протягивает, вторую ставит перед собой. — Я тебя с первого дня ещё заметил. Сначала хотел подойти, попросить свалить. Потом жалко стало, на улице холодина, а ты в своей этой, — пальцы в воздухе показывают невидимые кавычки. — Телогрейке. Глаза закатываю, запихивая в рот очередную порцию картошки, только бы проглотить ком в горле от жалости к самому себе, продолжая слушать рассказ о том, как вечером следующего дня он вышел покурить, а там опять я. Хотел уже тогда пригласить на чай в квартиру, но я спал, а он не стал будить. Забавно слышать о чем-то таком, и морщиться, особенно зная, что речь не о каком-то незнакомце, а обо мне. Мерзко от того, насколько это даже звучит убого и жалко, а каково всё это видеть? Насколько я стал ничтожным не только в своих глазах и глазах отца, но и в незнакомых мне? Даня говорит о том, как вызывал наряд и органы опеки, но меня на лестничной клетке не оказалось, и те уехали ни с чем, а ему сделали замечание за ложный вызов. О соседке снизу, порывавшейся плед свой мне предложить, чтоб не на бетоне холодном спал, когда я опять явился на своё место, и можно было чем-то укрыться, но изменила своё мнение, посчитав, что меня это уязвит. Вместо этого она приготовила мне бутерброды. Никогда не думал, что обычный кусок батона с маслом и тонким ломтиком колбасы может быть настолько вкусным. — Ментов… — закусываю щёку с внутренней стороны, возвращаясь к сказанному сейчас и тому, что было сказано на лестнице. — Никто не вызывал сегодня, да? — Ты бы по-другому не зашёл в квартиру. Более того, сбежал бы от прилипчивого парня, начавшего ни с того ни с сего говорить о своём нежелании видеть труп на лестнице, а после сообщившего номер квартиры. А сейчас сижу с ним на его кухне, сытый, в тепле, и в груди ощущение такое, дурацкое, абсолютное бредовое, будто так и должно быть. Будто мы могли бы стать друзьями. — Зачем тебе это? — обвожу ладонью кухню, и продолжаю не дожидаясь ответа на вопрос. — Кормишь меня, развлекаешь, ещё и в душ пустил. Почему наряд не вызвал? Правда не понимаю. Даня задумчиво жуёт губу, елозя по тарелке вилкой с мерзким скрежетом, и как будто решение принимает какое-то важное. — В четырнадцать моя сестра сбежала из дома после того, как папа ограничил её в сумме карманных денег. Своего рода наказание за принесённый низкий балл из школы. Подростковый максимализм, твёрдая уверенность в том, что их, подростков, никто не ценит, не любит и обязательно ущемляет. Вот Джессика и выказала свой протест. Мы её с соседями искали несколько часов по окрестностям, а эта дурочка сначала у подружек была, а как домой вернулась, спряталась в гараже, потому что испугалась, что за выходку её накажут. Наказывать её конечно в тот день никто не стал, а Джес пообещала не реагировать так эмоционально на запреты. Мне показалось, что ты тоже попал в такую ситуацию — когда запутался и просто поговорить надо, а не вызывать милицию или органы опеки. Попросил соседку и сам не стал никого вызывать повторно. Ты не буйный, вроде. Банки свои убираешь, даже бычки не разбрасываешь. Да и появлялся ты спонтанно, всё никак тебя не поймать, а сегодня вот ругаться на себя начал. Или не на себя? — У меня тоже есть сестра, — напоминаю самому себе о факте её существования, а не говорящему рядом. — И сын. В смысле её сын, мой племянник. Мы… Повздорили очень. С сестрой и с отцом, в общем… Гадость, а не рассказ. — Расскажешь? Опускаю взгляд к пустой тарелке, пожимая плечами. Даня не знает меня и моего настоящего имени, и забудет разговор, и меня тоже, едва я окажусь за пределами квартиры, пообещав обязательно вернуться домой. Он ведь говорил, что мне нужны уши. Правда ведь нужны. И начинаю… Я говорю про Альбину и замечательного Стива, заменяя их имена на другие, чтобы обезопасить, если он захочет как-то использовать эту информацию. Даня слушает внимательно. Заполняет паузы между фразами тихим дыханием и редкими, вносящими большую ясность в картинку, вопросами, а я сам того не замечая, начинаю жаловаться на отца, размазывая по щекам позорные слёзы обиды. За потерянную жизнь, за то, что пошёл тогда за Трофимом и втоптал её в грязь ещё больше. За то, что подсел и хочу слезть, но не вижу никакого смысла, потому что в общем-то его нет. Ради кого мне меняться? Ради себя? Я сам себе не нужен, зачем? Ради сына? Он не знает меня, не помнит. Я ему никто. Как и хотел отец. Я призрак, пустышка. — Он же не её ребёнок, да? Зависаю с чашкой в руках, переводя взгляд на Даню. Он пробегается пальцами по своей шее ровно там, где у меня стоит клеймо, от которого я всем своим нутром желаю избавиться, и принимаю свой провал. Я забыл про конспирацию, потому что привык, что рядом с Трофимом и Лёней не нужно было прятаться. Но вопреки желанию оправдаться, увести разговор или рассмеяться в лицо рядом сидящему, несмело киваю. — А почему он живёт с твоей сестрой? Где его отец? — Надеюсь, давно уже кормит собой червей. — Жестоко. Жестоко — дать денег на аборт, перед этим лить в уши слова о том, как он хочет детей. Жестоко — потрахаться, спустить, как в презерватив размером в человеческий рост, и дальше отправиться счастливо себе жить. А желать смерти человеку, которого я ненавижу всем своим существом, не жестоко. Даня подливает кипятка и заварки в чашку и рассказывает о детстве в Штатах, мечте стать моделью и светить голым торсом на рекламных щитах и билбордах, чтобы утереть нос всем тем, кто издевался над ним в школе за его лишний вес. А меня мысли и терзающие эмоции, сидевшие в груди до момента, пока я не оказался на этой кухне, вдруг неожиданно отпускают. Я даже засмеялся на какую-то совершенно дурацкую шутку, не потому что надо, а потому что правда смешно, и крепко задумался: мог бы Даня стать моим шансом? Ведь на самом деле хочу перестать думать только о том, где бы достать кокаин или экстази, чтобы заглушить неконтролируемое желание опять почувствовать «кайф», и уйти от ранящей реальности, которую я не вывожу. После ужина и разговоров я опять занимаю ванную, уже основательно проходясь по телу мочалкой, смывая с себя пережитый день. Закидываю вещи в стиральную машинку, не сделав этого ещё в первый раз, и нажимаю на запуск, не позволяя себе усомниться в правильности действий. Я не хочу уходить из этой квартиры, возвращаясь на лестницу, или искать другой подъезд, где смогу согреться и переждать ночь только за тем, чтобы днём опять бездумно шататься по городу, попрошайничать на улицах собирая на «дозу» и вонять. Какой же я всё-таки омерзительный, и как хорошо, что мой Стив меня не знает. — Меня зовут Давид. Впервые за долгое время представляюсь своим настоящим именем, заходя в комнату, где Даня уже стелит постель. Он с улыбкой кивает на услышанное. Ещё раз напоминает про ключ в замке. Два поворота влево, чтобы закрыть, два вправо — открыть, и не паниковать, если не получится сразу. Замок иногда заедает. Почти как дома. Только двери другие. — Когда ты будешь готов, и если действительно этого захочешь, я могу тебе помочь, Давид. Даня покидает комнату, пожелав добрых снов, а я закрываю дверь на ключ и забираюсь под теплое одеяло, прикрывая глаза, и прекрасно понимаю, о какой помощи идёт речь. Невозможно не распознать наркомана, работая и встречаясь с ними почти каждый день. Интересно, как давно он понял, почему не погнал прочь, и… Не страшно ли ему находиться в квартире с человеком, который, чисто гипотетически, мог бы обнести его ради дозы?