Свойство времени

Лезвие копья скрежетало о раздробленные кости. Сяо вырвал оружие из груди последней живой ба засухи и шагнул назад, когда та мешком рухнула на землю. Её ладони с силой стискивали уродливую рану на груди, одежды на спине пропитались кровью — совсем человеческой, красной, пахнущей металлом. И только тогда в её глазах потух свет, и только после Сяо позволил себе выдохнуть, сгорбиться и утереть пот со лба. Мокрые волосы намертво прилипли к лицу, по ярко-красным щекам стекали крупные капли, следы глубокой усталости. Он навалился на собственное копьё, древком упирающееся в землю, и задержал дыхание, понадеявшись, что так сумеет его выровнять. Перед глазами расплылись тёмные пятна, и он спешно вобрал ртом ещё больше воздуха. На языке растеклись всполохи приторно-сладкого запаха разложения из кучи трупов совсем рядом; от него едва не выворачивало наизнанку. — Ну, — подал совсем рядом голос запыхавшийся Тун Цюэ, — не так всё плохо, да? Качнув головой, Сяо выдавил усмешку. — Никто не ранен? — спросила Бонанас с другой стороны горы мёртвых тел, и Босациус, рассевшийся подле убитой ба засухи, вскинул в воздух тремя руками сразу. — Меня задели! — воскликнул он, и Сяо был абсолютно уверен, что Бонанас при звуке его голоса возвела глаза к заволоченному тучами небу. Сбоку раздался хруст суставов, и Сяо медленно перевёл взгляд на Меногиаса — тот только-только прощёлкал пальцами и медленно выдохнул. — Я отправляюсь в Дом собраний, — провозгласил он, задумчиво оглядывая кучу трупов. — Распоряжусь, чтобы этими людьми занялись как можно скорее. Фа Нань, не составишь мне компанию? Пробормотав «да это даже царапиной назвать нельзя» Босациусу, Бонанас поднялась на ноги и повернулась к Меногиасу. Сяо смотрел на её покрасневшие щёки и подумал, что у него самого они такие же — он не мог сказать, что до конца пришёл в себя после недолгого, но изматывающего сражения, в котором четыре ба засухи уклонялись, извивались и уходили почти от каждого выпада в их сторону, размахивали крошечными кинжалами, больше похожими на бессмысленные аксессуары, которые высокопоставленные чиновники старых государств прикрепляли к одежде перед церемониями. Но если отбросить всё это в сторону, битва действительно случилась короткой и до неверия лёгкой — Сяо не мог припомнить, когда в последний раз он мог похвастаться этим. Меногиас и Бонанас растворились в золотой вспышке, и тогда Сяо на голову что-то капнуло — прямо на макушку, почти сразу теряясь в волосах. Он осторожно коснулся кончиками пальцев до того места, но ничего не почувствовал. Он медленно поднял голову, и на его лоб приземлилась ещё одна капля. И почти сразу, будто по чьему-то щелчку пальцев, их накрыло стеной плотного ливня, какой случается только в середине лета — и даром, что до сезона дождей ещё далеко. Сяо покачнулся, мелко переступил с ноги на ногу и услышал резкий выдох совсем рядом. Он не посмел повернуть головы, но знал, что это Индариас, прикрыв обеими ладонями рот, сорвалась на обескураженный смех. Точно такие же смешки заразили всех Хранителей Якса на поляне, Сяо закрыл глаза, продолжая подставлять разгорячённое лицо холодному дождю, и тут же в него с хохотом врезался Тун Цюэ — его когтистые руки впились в плечи, сползли по бокам ниже и обвились вокруг талии. — Ты это видишь?! — воскликнул он прямо в ухо. — Видишь же?! Одежды успели промокнуть насквозь, ткань неумолимо тянула к земле. Волосы слиплись, с них по лицу стекали ручьи воды, и Сяо сделал вещь, которую от себя совершенно не ожидал. Он выпустил из руки копьё, не стал дожидаться его грохота о голую землю — и позволил Тун Цюэ обнять себя ещё крепче. С губ сорвался тихий смех, который тут же затерялся в мокрых волосах шиди, к ним по сторонам прильнули Индариас с Босациусом — и стоило только Сяо открыть глаза, он обнаружил себя в мешанине тел и конечностей, и все слова застряли в горле, когда Тун Цюэ подпрыгнул от избытка эмоций, и вдруг подумалось, что так должно было всё сложиться с самого начала, когда он только-только оставил оттиск именной печати на контракте и дёрнулся, почувствовав вес руки Тун Цюэ, панибратски заброшенной к себе на плечо. Сяо откинул голову, врезался затылком в плечо Индариас, почувствовал, как она прижалась щекой к его, и это было приятное чувство. Пожалуй, одно из самых приятных за последние месяцы.

***

Вода больше не стекала с его одежд, но ткань всё ещё ощущалась тяжёлой, тянущей к земле. Одно плечо облизывал холод, проникший через приоткрытое окно, а другое припекало из-за переносной курильницы на комоде. Он не отрывал взгляда от пола, рассматривал небольшое пятно, оставшееся от мыльной воды, и держал перед лицом руки, будто это могло хоть немного спрятать его. Какая-то крохотная часть внутри него подбивала выпрямиться, расправить грудь и встретить пронзительный взгляд холодных глаз со всей имеющейся стойкостью — и Сяо заталкивал эту часть себя как можно глубже. Меногиас рассказывал всё с самого начала: как Сяо наткнулся на перевернутую повозку и мёртвого торговца, как обнаружил пирующих на человеческих останках ба засухи, как рассказал Хранителям обо всём, что ему удалось узнать, как они быстро разобрались с призраками, как уже направили распоряжение устроить достойное погребение ответственным за уборщиков сотрудникам Дома собраний и передали младшим Яксам задание разжечь десять ритуальных курильниц на том месте, куда сваливали тела. Господин Моракс слушал его, не прерывая и не отводя от него взгляда. Он не двигался с места, не поднялся из-за стола — даже не раздавался шорох плотных одежд. Сяо сомневался, что он даже дышал. Когда последний звук отзвенел в набитой битком комнате, а уголёк в курильнице глухо треснул под напором тяжёлого жара, одежды господина Моракса зашуршали — Сяо не смел отвести взгляда от пятна на полу, но знал, что Гео Архонт поднялся из-за стола и приблизился к ним. — Меньшего от сильнейших из Хранителей Якса я не ожидал, — разнёсся по комнате голос господина Моракса. Что-то в груди Сяо обрело необычную лёгкость, но отчего-то это настораживало. — Я благодарен, что вы разобрались с этим делом без моего вмешательства. Однако следующие мои слова касаются внутренних дел Дома собраний, и я бы предпочёл, чтобы таковыми они оставались и дальше. В курильнице вновь треснул уголёк. Сяо, проглотив вязкий ком в горле, опустил голову ещё ниже и растворился в чёрном дыме. Пол под его ногами сменился на знакомый до каждой трещины, обзавёлся следами пыли между стыками дерева, царапинами и щепками. Руки заходились мелкой дрожью — наверное, он держал их поднятыми слишком долго. Сяо медленно выпрямился, так же тягуче опустил руки и захотел шумно выдохнуть, но вовремя остановил себя; вместо этого он крепко зажмурился и попытался проглотить вязкий ком, вставший в горле — тот только растёкся по стенкам глотки, перекрывая путь для воздуха. Глаза обдало жаром, и Сяо с силой прикусил изнутри щеку — он решительно не собирался расклеиваться. Не следовало надеяться, будто одно доброе дело вернёт его обратно в ряды Адептов; и определённо не стоило из-за этого разочаровываться. Возможно, следовало быть благодарным, что господин Моракс не стал ничего говорить по поводу того, что Сяо продолжал жить в бывшей школе Хулао и вмешивался в дела, которые его не должны теперь касаться — но отчего-то по всему телу расползалась мелкая дрожь, какая обычно охватывает перегруженные после долгой тренировки мышцы. Сяо всё же резко выдохнул и опустился на свою постель — ноги едва его держали, и он честно пытался сбросить это чувство на изнурительный бой. Однако в тот миг, когда раздался тихий стук в дверь, он не сумел заставить себя подняться на ноги, не смог подать голос; только сверлил полупустым взглядом груду собственных вещей под картинами с четырьмя благородными растениями, то и дело цепляясь за пожелтевший от солнечного света некогда белый веер. Захотелось выкинуть. — Шушу, — услышал он девичий голос и медленно повернул к ней голову. Ци Ци держалась обеими руками за дверной косяк, и Сяо оставалось только надеяться, что она не вцепилась в него так, что на старом дереве останутся вмятины. Не то чтобы он об этом действительно рассуждал прямо сейчас. — Почему шушу грустный? Сяо попытался выдавить хотя бы призрак улыбки — вышло только резко выдохнуть и искривить губы. Он качнул головой и потёр основанием ладони левый глаз. — Просто устал, — проговорил он медленно и тихо. Ци Ци отцепилась от дверного косяка, пересекла дверной порог и подошла к нему вплотную. Сяо со всех сил постарался не дёрнуться, когда она обняла его поперёк талии и уткнулась лицом в перетянутую одеждой грудь. — Что-то случилось? — спросил он осторожно, не двигаясь. Ци Ци помотала головой. — Наверное, нет… Забыла. Но, вроде, так делали раньше. Если грустила. Из груди вырвался смешок. Сяо опустил ладонь Ци Ци на макушку и позволил ей обнять себя удобнее. Его бывший наставник вряд ли бы одобрил — принимать утешение от маленькой девочки, пускай и вернувшейся из мёртвых. Но отчего-то останавливать себя не хотелось. Когда в пепельных волосах, заплетённых в кривую косу, затерялась первая капля, Ци Ци не сдвинулась с места.

***

Он слышал, Сянь Юнь вернулась из уединённой медитации. В тот вечер Адепты собрались в большом зале обители Хулао и устроили импровизированный званый ужин: наготовили всякой всячины из всего, что оставалось под рукой, и собрали из столицы и деревень её бывших учеников. Сяо слышал, как играла музыка, как тряслись стены от множества песен и как вибрировал пол от танцев — сам он в тот вечер не мог заставить себя подняться с постели; лежал на боку, оперев о стену поэтический сборник, но на то, чтобы перевернуть страницу, стабильно уходила половина палочки благовоний. Немного устал — так он ответил Тун Цюэ, когда тот попытался позвать его посидеть со всеми. Когда песни затихли, а танцы закончились, он осознал, что на чтение уходит слишком много сил. Что взгляд ползал по строчкам, но смысл даже на секунду не задерживался в голове. Что он перестал пролистывать страницы больше часа назад. Он закрыл глаза и попытался уснуть, но сон упорно остерегался его. Когда Тун Цюэ вновь появился на пороге и спросил, не голоден ли он, Сяо притворился спящим, лишь бы не отвечать. Почему-то не хотелось даже ворочать языком. Его шиди тихонько вышел из комнаты, чтобы через несколько минут вновь пересечь порог. Что-то глухо стукнуло о пол рядом с кроватью, и Тун Цюэ так же бесшумно ушёл. Когда Сяо нашёл в себе силы перевернуться на другой бок, он обнаружил у своей постели глиняную миску с рисом. Есть хотелось — но дотянуться до тарелки казалось тем ещё испытанием, изнуряющим и выматывающим. Тянулись дни. Его бывший наставник наверняка за леность наказал бы его десятком ударов батогом, хотя Сяо не мог сказать, что прямо сейчас он ленился. Откровенно говоря, не то чтобы он вообще мог хоть что-то сказать. К нему заходили всё чаще — раздражало. Спрашивали, не хочет ли он спуститься в столицу и послушать рассказчика на постоялом дворе, поглазеть на выступление каких-то музыкантов, поужинать на кухне Хулао, навестить Сянь Юнь, попробовать какое-то новое вино, поискать маленький подарок для Индариас… С каждым визитом предложения становились всё более абсурдными. Один раз к нему заглянул Меногиас. Наверняка потоптался на пороге — Сяо на него даже не посмотрел, — а потом сказал: — Твоё поведение недостойно Адепта, даже бывшего. Возьми себя уже в руки. И молча ушёл. От хлопка дверью Сяо чуть прищурился, не в силах полноценно поморщиться. Ци Ци больше не приходила — быть может, забыла его. Впрочем, неважно. К нему не приходили много часов; ночная темень сменялась солнечным светом, но он совсем не считал, сколько раз это произошло. И не повернулся, когда дверь его комнат вновь скрипнула. Услышал шёпот Босациуса, но не разобрал слов; носа коснулся запах ароматических масел, какими его дагэ никогда не пользовался. — Сяо? — услышал он негромкий голос Пин, но не обернулся. Он знал, что от него разило потом, что подушка провоняла грязными волосами, что вид его постели оставлял желать лучшего — но не хотелось даже стараться перед Владыкой Песен и Скитаний. Только странно, что тот кусочек стены, который он сверлил взглядом всё время, что бодрствовал, до сих пор не обзавёлся дыркой. И странно, что Пин вообще к нему пришла. — Фу Шэ-а, милый, принеси нам поесть, если тебя не затруднит. — Он не ест, — встревоженно отозвался дагэ, и следом Сяо услышал ровный выдох. — Будь так добр. Дверь с тихим хлопком закрылась, за спиной раздался скрип единственного здесь стула. — Сяо, как у тебя дела? — мягко спросила Пин, и пускай она говорила негромко и спокойно, Сяо за эти несколько секунд бесконечно устал от звука её голоса. И не мог даже раскрыть рта, чтобы попросить её помолчать. Кажется, Пин тоже это поняла. — Хочешь, помолчим вместе? — спросила она, и Сяо уткнулся подбородком в грудь, поджал колени. Кажется, только что он совершил больше движений, чем за последние пару дней, пускай он уже сбился со счёта. Босациус принёс рис, но Сяо к нему не смог притронуться. Он был голоден, но сама мысль о еде, само представление её вкуса вызывали в нём тошноту. А Пин стала приходить к нему каждый день. В большинстве своём они молчали, находились в полной тишине, где даже её одежды не шуршали по полу. Иногда Сяо не переносил её безмолвного присутствия, иногда — был где-то глубоко внутри благодарен, что она… просто была. Не пыталась вывести на разговор, как остальные, не предлагала каких-то сомнительных развлечений и не говорила собраться и прекратить себя жалеть. Хотя Сяо не мог сказать, что жалел себя. Вряд ли он даже думал. Хотя изредка Пин всё же говорила, будто хотела познакомиться чуть ближе, но на самом деле не особенно ждала его ответов. — Тебе нравится поэзия? — Помнишь последний Чуньцзе? Я заметила, что тебе понравилось, как другие играли. Хочешь, сыграю на гуцине? — Ли Бо? — Тогда она разглядывала его полку с поэтическими сборниками. — Он был моим учеником. Не помню, когда в последний раз встречала настолько талантливого человека. — Не было ни дня, чтобы я не скучала по А-Чжун. Сяо зажмурился и стиснул пальцами простыни. Наверняка Пин это заметила. — Ты скучаешь по Венти? — спросила она очень осторожно, будто готовилась извиняться и бросать эту тему на полпути. Сяо медленно разомкнул сухие и потрескавшиеся губы. — Да, — просипел он. Воодушевление Пин чувствовалось даже спиной. — Хочешь поговорить об этом? Сяо промолчал. Пин не стала давить. — Я общалась с ним всего пару раз. В один из таких он посетил дворец Гуйли, когда мы все вместе ужинали. Он сказал, что играет на лире и учится — на дицзы. Жаль, что мне так и не удалось послушать его игру. Говорят, в Мондштадте его начинают называть покровителем музыкантов. Тишину, которая над ними повисла, можно было черпать ложкой. — Мне нравится, — выдавил Сяо сиплым голосом, не в силах договорить про игру Венти на флейте, какую слышал всего несколько раз, но до сих пор бережно хранил в памяти, как важную драгоценность. Вряд ли Пин его поняла, но отчего-то хотелось надеяться, что да. — Я могу сесть рядом? — спросила она, но Сяо ей не ответил. Она восприняла это за дозволение, и через несколько секунд он почувствовал, как его постель прогнулась под весом ещё одного тела — и вдруг его волос коснулась тонкая мягкая рука. А волосы — грязные, тяжёлые, облепившие череп, как у цзянши, и запутанные. Не хотелось, чтобы Пин его касалась, но в равной степени Сяо не желал размыкать губ. Он чуть свёл брови, и рука с его головы тут же исчезла. — Сегодня я поняла, что не помню, как звучал голос А-Чжун. Сяо отчего-то почувствовал жар на щеках. Венти однажды говорил ему нечто подобное. — Думаю, ты и сам прекрасно знаешь, как работает время, — заговорила Пин медленно. — Как оно сглаживает углы и истончает память. Я не говорю, что в один день ты совсем забудешь. Я и сама этого боюсь, очень. А потом думаю — разве А-Чжун хотела бы, чтобы я перестала жить, когда её не стало?.. — Дело не в этом. Пин запнулась на полуслове, но Сяо больше ничего не сказал. Не открыл рта, даже когда она спросила, что тогда довело его до такого. Хотелось рассказать, но слова застревали в горле. После этого разговора она не приходила несколько дней. Сяо не хотелось в этом признаваться, но он ждал. И когда она вновь одна пересекла порог и привычно открыла окно, впуская свежий воздух, Сяо заговорил первым: — Я не знаю, что делать. Пин замерла посреди его комнаты, но Сяо не видел её осторожного взгляда. Чтобы отвернуться от стены, он всё ещё не находил сил. — Думал, что смогу… вернуться. Но не вышло. Будто упустил единственный шанс. — Будут другие, — уверенно сказала Пин, но Сяо едва заметно мотнул головой, чувствуя ком в горле. — Добиться расположения дракона очень сложно. Ещё сложнее — обрести его вновь. Они помнят все обиды и хватаются за них, как за одно из своих сокровищ. Но иногда драконы сами избавляются от своих богатств. Обиды — не исключение. Сяо вновь мотнул головой. — Ба засухи — это… серьёзно. Я больше… не могу так. Наверное, у Пин изломились брови. Сяо едва ли понимал, что и сам произносит — он не говорил так долго, что голос скрипел и срывался, скрежетал и сипел. Он не понимал, сколько дней, недель или даже месяцев провёл в своей комнате, в своей постели — и самому же было отвратительно от себя, от того, во что он превратился. Он был благодарен Пин, что она не обращала на запахи, на грязь и желтизну на постели внимание, хоть и слабо верил, что ей действительно было всё равно. — Ты когда-нибудь думал, Сяо, — осторожно заговорила она, — что ты не обязан постоянно стараться? Глаза будто загорелись. — Ты когда-нибудь думал, Сяо, что ты можешь хотя бы ненадолго остановиться? Что ты не потеряешь свою ценность, если позволишь себе просто быть? Стена перед ним расплылась. — Я думаю, настало время присесть рядом с тем маленьким демоном внутри тебя и спросить, как он там. Не пора ли ему отдохнуть от самого себя? Когда Пин ушла, Сяо всё ещё не мог дышать и заикался от былых рыданий.

***

На окраине старого Мондштадта уже несколько поколений жила в гнезде под покосившейся крышей одна семья зябликов. Они ничем не отличались от других представителей своего вида — так же прятали зёрна в зобе после облёта лугов и полей, так же выискивали самые красивые ветки для гнезда и так же рьяно заботились о потомстве. В их жизнях не было ничего странного и неожиданного, и спустя многие годы они с гордостью могли называть себя самыми обычными, нормальными птицами. По крайней мере, так было до одного конкретного дня, когда всё пошло наперекосяк. Началось всё с того, что кто-то подкинул им в гнездо ещё одно яйцо. Досадно, но они не заметили этого изменения, пока не стало слишком поздно, и их семейство пополнилось каким-то здоровым, крикливым птенцом — таким, что жрал в два раза больше остальных вместе взятых. И в тот день, когда произошли странности, мать пяти зябликов и одного неопознанного птенца отправилась на поиски пищи. Она облетела луг, который кормил их годами, углубилась в лес и опустилась на ветку перед знакомо-незнакомой поляной. Она пролетала мимо неё раньше, но никогда не задерживалась — даже деревья здесь пахли так, будто здесь жил кто-то ещё, кто-то опасный. А именно это семейство зябликов никогда не испытывало большого воодушевления перед опасностями. Но птенцов нужно кормить, и на этой поляне точно было, чем поживиться. Мать описала круг над деревьями, опустилась в зарослях шиповника и принялась выискивать его семена. От шиповника она перелетела к пучкам дикого просо, а оттуда — к корням сосны, ведь даже там можно было найти еду. Она подхватила клювом семечко сосны, потопталась на месте и стукнула им о корень дерева — звук звонкий. Это хорошо. Она стукнула ещё одним семечком, а потом — ещё двумя. И за мгновение перед тем, как подхватить клювом пятое, под её лапами разлился яркий свет. Испуганно встрепенувшись, мать зябликов вспорхнула с земли и быстро затерялась в листве, надеясь как можно скорее вернуться домой, и оттого она уже не увидела, как из столба яркой бирюзы, из самой земли вдруг поднялась человеческая фигура, как свет померк, будто утёк обратно в почву, и как трава примялась под коленями незнакомца. С его губ сорвалось дыхание — так, будто этот кто-то вспоминал, как это делается. К мокрым щекам прилипли тёмные волосы, выбившиеся из кос на висках. Тонкие ладони скрывались под манжетами белой рубашки. Его веки были мягко сомкнуты, будто он до конца не отряхнулся от сонной неги. — Как долго… — прохрипел он, — я спал?