Болтушка для молчунов

— Джисон… — Даже не вздумай говорить, что это плохая идея! — шипит Хан на грани слышимости и смешно дует щеки. — Мы столько времени убили, чтобы зелье сварить, а ты на попятную?! — Ты дурак, что ли? — искренне удивляется Сынмин, кидая опасные взгляды в сторону дрыхнущего Феликса. — Это моя идея, она не может быть плохой. Я просто хотел предложить разбудить его сейчас. Ликс спросонья вообще не соображает, сделает все, что скажем. — О, давай. — лыбится Хан, доставая склянку из-за пазухи. Феликс все еще спит без задних ног, смешно приоткрыв рот. Друзья, творящие небольшой самосуд, прыскают и еле сдерживают хохот, когда Ли, громко всхрапнув, переворачивается. — Припомним ему, что храпит как дед старый? — Думаю, сначала надо будет пережить его праведный гнев на нашу шалость. — рассудительно осаждает Хана Сынмин и кивает в сторону прикроватной тумбы. — Стакан видишь? — Джисон кивает. — Лей. Зелье булькает, смешиваясь с водой, забавно шипит и меняет цвет на прозрачный. Джисон с замиранием сердца следит то за жидкостью, то за Ликсом — чтобы ненароком не проснулся. — Все, хорош-хорош. — машет Сынмин, дергая Хана за рукав. — Переборщишь и… — Да норм! Что с ним будет? — Ты придурок? Если переборщить с любым зельем — будет плохо! — Да все ок, подумаешь, болтать больше будет. — Прекрати! — Нет! — Джисон, блять! — Сынмин блять! Ким, видя, что от зелья почти ничего не осталось, паникует не на шутку. Он тянет руку Джисона на себя, но тот, стараясь долить до конца, упирается, отталкивает ладонью друга в грудь. Сынмин окончательно выходит из себя, отступает назад и дергает друга на себя со всей дури. Джисон гулко ухает, проливает зелье, наступает в него же, поскальзывается и летит прямо на Кима. Они оба визжат, как резанные, с оглушающим грохотом валятся на пол, разбивая несчастную склянку. В комнате зажигается свет. Друзья замирают, пойманные с поличным и безмолвно кричат, смотря друг на друга округлившимися глазами. «Нам конец.» «Твою мамашу!» — Парни? Мерлин… — чертыхается Феликс, сонно зевая. Он двигается к краю кровати, протирает заспанные глаза и вопросительно выгибает бровь. — Вы чего это тут? — О, Ликси! — радостно восклицает Джисон, поднимая голову и ударяясь подбородком о макушку Сынмина. — А мы…вальс репетировали! — Чего… Он же через три месяца. Еще официальные репетиции даже не начались. — хмурится Ли, растерянно оглядываясь. Будь он чуть внимательнее, услышал бы, как громко сглотнули друзья, когда его рука потянулась к стакану с водой. Джисон и Сынмин не дышат, пока Ли делает шумные глотки. Если бы Феликс не был таким сонным и невнимательным, довольная рожа Хана определенно вызвала бы у него вопросы. — Не шумите, пожалуйста. Я спать. — Ли плюхается в постель, утопает в перине и засыпает так же быстро, как и проснулся. — Спокойной ночи, Ликси! — в унисон голосят друзья, за что получают возмущенное шипение «я попросил не шуметь!» Джисон от счастья дрыгает ногами по полу, ненавязчиво пиная обычно скупого на эмоции Сынмина. На лице последнего улыбка какая-то устрашающая — как будто еще чуть-чуть, и он достанет нож, разденется, наденет пальто и пойдет в Запретный лес. Джисон справедливо рассуждает, что для Кима даже усталость — эмоция редкая. А их тут всех как Кентавров по полям гоняют. — Шалость удалась!

***

Утро у Феликса выдается…странным. Он чувствует себя так же, как и вчера — то же лицо, руки, ноги, голова (а уж в Хогвартсе и это могло наутро стать чуть волосатее или подобнее животным), но предчувствие не отступает. Словно бы что-то должно случиться, но Феликс никак не может понять, что. Из-за этого он опаздывает на завтрак. Вернее из-за того, как себя накручивает: сначала зубы чистит долго и нудно, напряженно пытаясь уличить их в остроте или странном цвете; затем моется, оглядывая каждый миллиметр тела — мало ли, Хан Джисон в ночи ему хвост поросячий пришил или отрастил перья петуха; а после придирчиво принюхивается ко всему в комнате, в том числе и к себе. Мало ли, он пахнет как чья-то бабушка или как свежесть дыхания гоблина? Но все подозрительно в порядке. От этого паранойя Феликса растет быстрее сорняков в зале травологии. В таких двойственных чувствах Ли спускается в Большой Зал. Жизнь в нем уже во всю кипит: шумные младшекурсники выглядят свежими, довольными и сытыми, от чего громко дурачатся и смеются. Курсы постарше сидят куда спокойнее, но все равно, тут и там раздается звонкий, ломающийся смех подростков; сплетни облетают их столики быстрее зуво и трансформируются в до ужаса воодушевленную и хитрющую моську подслушивающего безголового Ника. Вот же тушка любопытная. Самая убитая часть завтрака в Хогвартсе — старшекурсники. Замученные или подготовкой к ЖАБА, или увещеваниями, что в следующем году этот экзамен обязательно сдавать, они уныло ковыряют омлет с фасолью и невесело улыбаются шуткам друг друга. Ну, почти все старшекурсники такие. Но в любом правиле есть исключения, и Феликс направляется прямо к одному из них. Гогот Джисона и Чанбина Ли слышит из другого конца зала. Они такие громкие, почти как Плакса Миртл (Феликс однажды слышал с другого конца коридора, как она заигрывает с неизвестной старостой в отведенной для них ванной. Ли был очень рад, что умеет зажимать уши и не слышать, но пришедший спустя пол часа Бан Чан с выражением лица весьма прискорбным, все-таки вылил на юношу каждый жуткий подкат студентки). Феликс не может контролировать растущую улыбку и неосознанно ускоряет шаг. Туда, где Сынмин с непроницаемым лицом шутит самые чернушные шутки на свете; туда, где Чан заботливо, с помощью заклинания чистит Минхо очки, туда, где Чанбин, Джисон и Чонин громко спорят, разбираясь какая волшебная шипучка покрывает волдырями, а какая увеличивает уши до размера слоновьих. Туда, где размеренно улыбаясь сидит он. Тот, кого Феликсу хочется видеть всегда и никогда. Они с Хенджином знакомятся еще на первом курсе, через пару дней после распределения. И знакомство…совсем не задается. Феликс не помнит, почему они поругались, что там такое вопиющее произошло, но вот как их, валяющихся по полу, измазанных в томатном соке и глазури, растаскивали преподаватели — вспоминается отлично. М-да, нужно быть гением, чтобы устроить разборки прямо посреди столовой! С тех пор отношения у них не ладятся от слова совсем. Феликс не помнит ни дня, чтобы они не пререкались, разбрасывались колкостями, иногда даже дрались, когда неприязнь горела словно искренняя ненависть. Хван и Ли — признанные красавцы школы и признанные враги. Ничто и никогда не изменит этого факта. Даже сам Феликс так считает, до определенного дня. До дня, когда понимает, что влюбился по самые уши. Осознание приходит в начале предпоследнего курса. Когда Феликс вместо того, чтобы с порога отвесить дурацкий, ехидный комментарий, засматривается. Когда скользит по чужому лицу и думает: «прекрасный». Тогда Ли понимает, что влип по самое не хочу. Ведь Хенджину-то он очевидно не нравится, не нужен. Да, сейчас, во время второго семестра предпоследнего курса, они ругаются практически из привычки. Феликс знает, что Хван придет ему на помощь, в своих помыслах тем более не сомневается. Ведь Хван, как бы Ли иногда не утверждал обратное — очень хороший парень. Он дурашливый, смешной, ленивый и немного безответственный, но очень умный. Хенджин жуткая язва, но всегда первый извиняется, если перегибает палку — по-своему, конечно, но просит прощения. Для Феликса, которому признание ошибок дается тяжело, это еще один повод влюбиться. У Хвана заразительный смех, умение придумать шутку из всего на свете и абсолютная, неземная грациозность и стойкость. Феликс чувствует себя рядом с ним неуклюжей коалой, хотя прекрасно знает, что ходит так же уверено, что хорошо сложен и умеет держать себя в обществе. Юноша знает, что их колкости больше шалость, привычная перчинка в стремительных, ярких, но все же рутинных школьных буднях. Ли уверен, что Хенджин относится к нему нормально, но вряд ли это «нормально» хоть каким-то боком привязано к любви или симпатии. Поэтому он продолжает череду бессмысленной язвительной болтовни и подколок, игнорируя суровый взгляд слишком умного Сынмина. Эта бестия догадывается под Новый Год, когда замечает, что скотч, которым упаковали безымянный подарок для Хвана, украшает тетрадь для зельеварения Феликса. Ли брыкается, как может, но отлично понимает, что умная, ужасно хитрая и беспринципная задница Сынмина уже давно обо всем догадалась, просто нужно было финальное подтверждение. Что ж, Феликс вполне представляет, что знание Кима равносильно затишью перед бурей. Юноша оказывается к буре совсем не готов и встречает ее скорее с ужасом, нежели с покорным смирением. Этот день…лучше бы его покусали докси. — О, кто явился! — больше радостно, чем ехидно восклицает Хенджин. Феликс млеет, чувствуя себя ужасно слабым перед этим юношей. — Выглядишь как будто с мандрагорой пол ночи кувыркался. Феликс про себя фыркает. В последнее время шутки Хвана скатываются в горизонтальную плоскость, и Ли никогда не упустит возможности пошутить про то, что у кого-то слишком чешется причинное место, и что очевидно, что чешется оно на Феликса. Обязательно добавить в конце, что Ли готов связаться только за очень высокие расценки, которые, Хенджину, конечно же не по карману. Юноша открывает рот, чтобы сказать то, что думает. Но, договорив, в ужасе замолкает, медленно осознавая, что он только что ляпнул. — А ты выглядишь прекрасно. Твоя улыбка такая красивая, взгляда оторвать не могу. Все вокруг, по ощущениям, мгновенно погружается в тишину. Веселое выражение лица Хенджина мгновенно сменяется на удивленное. Друзья смотрят на него шокированно, и только две пары глаз остаются веселыми. Вернее, становятся веселыми. Феликс сразу понимает, что здесь происходит. Точнее, что — не понимает, но кто к этому причастен — определенно. — Вы два сукиных сына… — разъяренно шипит Ли, гневно полыхая в сторону откровенно ржущих Сынмина и Джисона. — Что вы со мной сделали?! — Ничего, Ликси! — гаденько хихикает Хан, ставя подбородок на ладонь. — Разве мы что-то сделали? — Вот чего вы около моей кровати копошились, засранцы. — игнорируя слова Хана, кипит Ли. — Что вы мне подмешали и куда? В стакан с водой? Что это? — А ты умнее, чем я думал. — патетично хмыкает Сынмин, ковыряясь в макаронах, что явно интереснее возмущенного взгляда Феликса. — Ликс, что ты вчера делал в библиотеке так долго? — Искал средство для роста. Меня достали шутки о моей «маленькости». — как на духу выпаливает юноша и мгновенно краснеет. Друзья мгновенно разражаются хохотом, а у Ли сердце в пятки уходит. Он очень обиженно смотрит на Сынмина, поскольку он единственный знает, чем может обернуться сплошная правда от Феликса. И ты, Брут… — То есть, теперь Ликси не может лгать… — удовлетворенно и ехидно тянет Хенджин, хитро щурясь. — Да пошли вы все! — в сердцах восклицает Ли, чем привлекает внимание парочки проходящих мимо студентов, и убегает прочь, злобно пыхтя. Вслед ему доносится мягкий смех Хвана. — Слушай, а мы не перегнули? — обеспокоенно вертится Джисон, пытаясь уловить, куда сбежал младший. — Все-таки, это огромное вмешательство в личное пространство, и… — Угомонись. — осаждает его Сынмин. — Поверь мне на слово, потом еще спасибо скажет. А теперь ешь, иначе твой омлет съем я. Джисон озадаченно вздыхает, нервно смотрит на абсолютно спокойного Минхо и раздосадовано ковыряется в омлете. Кажется, он знает гораздо меньше своего напарника по бедокурству, и это пугает. Иногда Сынмин бывает…устрашающим в своих затеях. Сияющий как начищенный самовар Хенджин в бочку дегтя меда определенно не прибавляет.

***

Феликс с утра думает, что у него паранойя. Но когда он понимает, что подмешали ему два бывших (Джисон прощается за незнание и природную глупость) друга — начинает по-настоящему паранойить. Ведь Хенджин явно не дурак, и возможности выведать постыдные тайны Феликса не упустит. А самой постыдной тайной Ли является даже не влюбленность в Хвана. А то, что долбанные подростковые гормоны подсовывают ему весьма однозначные сны, с весьма однозначным персонажем. И Феликс весьма однозначно на этого персонажа дрочит (а потом на руку свою смотрит, как на врага народа). Блять, не дай Мерлин и весь совет директоров он встретит этого придурка в стенах замка до окончания действия зелья. В целом, уйти в запретный лес не кажется такой плохой идеей — выговор от Макгонагал такая брехня по сравнению с позором до конца обучения. Короче, Ли воинственно шкерится по углам и подвалам, совершенно смело и гордо усаживаясь в самое дальнее место на парах. Тщеславие он потешит, когда с оттяжкой поиздевается на Сынмином и Ханом, а пока нежную психику лучше поберечь. Юноша без шуток ходит оглядывается. Вздрагивает на каждый шорох и даже кидает визгливое «остолбеней!» в крысу в подвале. Перед несчастным животным приходится извиняться ужасно долго. Первые две пары проходят как-то…спокойно. Феликс, слишком доверчивый и чуточку самоуверенный, даже немножко расслабляется. Он ведь зачинщиков и прочих сокомандников даже не видит — только спина Чанбина один раз мелькает в другом конце коридора, — значит, ничего не может пойти не так, правильно? (Неа) (Лол) (Ты че дурак?) Ли, тем не менее, не рискует появляться в коридорах. Профессионально игнорирует миллион смс от Бан Чана с вопросами где он, и от Джисона с миллионом извинений. Феликс воровато оглядывается, прижимает стопку учебников к груди еще ближе, будто они способны его защитить, и юркает в приоткрытую дверь подсобки. Волна учеников младших курсов отлично его перекрывает (Ли впервые рад, что рост у него небольшой, и даже четырнадцатилетки прикрыть могут). — Ты че тут забыл, пацан? — юноша совершенно не мужественно взвизгивает, когда из темноты доносится скрипучий, недовольный голос. — Люмус! — Ну и нахрена ты мне в лицо светишь? — ворчит, как выяснилось, ужасно некрасивый домовой эльф и расчесывает волосатые бородавки на лице. — Светилку убери, придурок! — И-извините. — бормочет Ли, отводя палочку в сторону и выходя из оцепенения. Мерлин, сегодня хоть что-то может пойти так? — Ты чего тут забыл? — повторяет вопрос с еще большем неудовольствием эльф, упирая руки в бока. — От друзей прячусь. — честно признает Феликс и закатывает глаза — ему эта откровенность поперек горла, а ведь день только начался. Дурацкая болтушка действует двадцать четыре часа и избавиться от нее — да проще от Келпи отбиться голыми руками. — Обязательно именно в моей кладовке? — Так у домовых эльфов свои комнаты в башне. Эта кладовка не может быть вашей. — Что-о?! Имеешь что-то против меня?! — Ничего. Кроме того, что вы стремный какой-то. Мерлин, где достать кляп? — Оборзел?! — оскорбленно верещит существо, и его огромный горбатый нос становится еще больше — ноздри раздуваются, точно парашюты. — Мерзкие сосунки, никакого уважения к старшим! — он торопливо подхватывает ведра, метелки и пытается поймать летающие тряпки. Феликс ловит одну и осторожно протягивает, но праведного гнева эльфа это не умаляет. — Гордецы доморощенные! — брызжет слюной в лицо Феликсу последнее оскорбление и торопливо выметается из каморки. Ли, сморщенный, как испорченный помидор, остается в тишине и безопасности. — Ну и гадость. — фырчит юноша, вытирая лицо влажной салфеткой. Хорошо, что он наконец-то один, и что остается всего две пары — дальше-то, вне расписания, спрятаться гораздо проще. Феликс терпеливо ожидает, когда прозвенит звонок, чтобы невидимой тенью выскользнуть из кладовки и добежать до класса. Он почти совершает задуманное, но когда дверь открывается, что-то с недюжей силой сносит его обратно к стенке. Феликс клянется Горгоной, что он знает имя посетителя, потому что знакомая вонь лесных трав и красок («тоже мне, Фея Крестная, для кружка постмодернистов!») мгновенно заполняет и без того крошечное помещение. Вот кто угодно. Ли готов быть зажат самим Салазаром Слизерином, нежели им. — Попался, партизан. Люмус! — довольная стремная рожапрекрасное лицо закадычного врага мгновенно освещается ярким всполохом магии. Хенджин лыбится, точно сытый кот, и его глаза превращаются в щелочки-полумесяцы. — Теперь не сбежишь. — Кто тебе такую веру в себя вселил? — злобно фыркает Феликс, и походит больше на взъерошенного, злобного кота, нежели на действительно устрашающего противника. Он даже не замечает, как злополучно ярко краснеет. — Ну, разумеется, ты сам, цыпленок. — Ли натурально чувствует, как от одного знакомого прозвища заводится на раз. Придурок его еще и по носу щелкает, точно шебутного дворового мальчишку — просто непростительно! — У меня к тебе дело. — У меня к тебе тоже, сходи нахуй! — Не царапайся. — отмахивается Хенджин, и не без удовольствия наблюдает, как Ли бесится еще больше. — Енбок-а, что ты думаешь о моем лице? «Что по нему не мешало бы трактором проехаться!» — Самое красивое лицо, что я только встречал! — злобно выплевывает Феликс, в надежде, что выйдет первая пришедшая на ум фраза. Его лицо смешно вытягивается, становясь еще краснее. Ли с ужасом понимает — под правдой в данном зелье имеется не то, что человек думает в данную секунду, а та мысль, что идет от чистого сердца, что маринуется в душе давно. Ситуация хуже, чем если бы он тыкал острой палкой в глаз дремлющего дракона. — Во-о-от как. — довольно тянет Хван, подступая на шаг ближе к смущенному, растерянному и злобному Ли. Тон Хенджина меняется на более тихий, томный, заискивающий, и Феликсу кажется, что он — Докси, попавшаяся в ловушку дилетанта. — Енбок-а, — старший наклоняется к самому уху, опаляет его горячим дыханием, и Ли понимает, что не может даже слюну сглотнуть. — Я тебе нравлюсь? Если бы Феликс мог, он бы закричал на всю подсобку, да так, чтобы совы в башне испугались и улетели. Но бойкий, сильный грубый голос продавливается под натиском такой давней влюбленности. Продавливается дурацким тоном Хван Хенджина. Ли чувствует в себе такую бурю эмоций, что не понимает, как его еще не разорвало. Гнев, смущение и страх оглушают, кипятят конечности, превращают тело в дымящееся, слабое варево. А вот язык — холодный и стойкий, но хозяина совсем не слушающийся, функционирует отлично. — Да. — сипло произносит Феликс и понимает, что от стыда и позора вполне может заплакать. — О, вот как. — понижая голос, отвечает Хван и подступается еще ближе. Феликс не понимает, почему не движется в сторону, но под лопатками только холод стен замка. — И давно я тебе нравлюсь? — Не знаю. — отвечает Феликс, судорожно ища пути отхода. По сути, правду ведь говорит, разве сердце разберет, когда влюбилось? — М-м-м, может припомнишь, когда точно в этом убедился? Нет, так больше продолжаться не может. Ли отчетливо ощущает, как его колотит от каждого сказанного слова, от каждой пережитой эмоции. Его сбивает такой сильной волной противоречивых чувств, наездник которых — стыд, что Феликс жмурится и выпаливает почти скороговоркой: — СначалагодаОстолбеней! — палочка замирает в дрожащих, вспотевших ладонях, направленная прямо в грудь Хенджину. Феликс глупо моргает и тут же отшатывается от старшего в сторону, еще явственнее ощущая жар на скулах. — Постой тут полчаса, подумай над своим поведением, козлина! — в сердцах выпаливает Ли и сбегает, громко хлопая дверью. Он совсем не думает о Хване, который из-за него пропустит треть важной лекции. Да и чего об этом болване теперь думать! Феликсу до одури, до слез обидно от того, что его постыдный секрет был вскрыт; что ничего личного, кроме уж ну вот совсем интимного, скрыто от этого придурка не осталось. Он будет очень долго зол на Сынмина и Джисона — это ведь почти предательство, особенно от Кима. Уж он-то знает, почему рот Феликсу стоит держать на замке. Расстроенный, подавленный и злой Ли пропускает всю лекцию мимо ушей. Совершенно точно не замечает Хенджина, присевшего в другом конце аудитории в точно таком же настроении. Вполне вероятно, что на последней паре ему конец.

***

Хенджин очень хорошо помнит день, когда они с Феликсом знакомятся. Он вообще все дни рядом с милым мальчишкой помнит, немного расстраивается правда, что большинство из воспоминаний — о злобных ссорах, но как вышло, так и вышло. Хван — умный, любопытный мальчишка. Ему нравится за другими наблюдать, нравится думать, анализировать, нравится устраивать раскопки в самом себе — он быстро понимает, почему так тянет к щуплому, говорливому, но такому милому мальчишке, что даже Гремучая Ива не отгонит. Хенджину не требуются годы оспаривания и принятия: в тот момент, когда он начинает завидовать солнцу — все становится очевидно и легко. Мама говорит, что люди с веснушками — поцелованы солнцем. Хенджин возмущен: почему горящий шар в небе Феликса уже поцеловал, а он — нет. Все эти шутки, колкости, насмешки для Хвана все равно, что пустой звук. Он прекратит, как только заметит малейшую перемену в поведении младшего; как только сам Феликс заметит давно утерявший всякий гнев взгляд Хенджина. Юноша искренне думает, что сможет прождать столько, сколько нужно — он добрый, бойкий парень. Но на второй год терпение начинает медленно иссякать. Оно держится на такой же тонкой сопле, какая удерживает голову Почти Безголового Ника, только с одним уточнением — Хенджинова рвется. Громкий треск раздается в столовой сегодня утром. Хван сразу понимает по чужому красному, растерянному лицу — признаваться ему не собирались. Джисон и Сынмин ржут, Ким — самый умный ученик их факультета, так что ответ видится очевидным — что-то подсыпали они Феликсу ночью, вот он и рот закрытым держать не может. Хенджин думает, что вполне может броситься к ним в ноги и расцеловать их. Не ноги, самих парней (фу!) Он ловит Ли в коридорах, не может не подтрунить немного, но в конце искренне желает признаться в ответ. Громогласно и безоговорочно заявить, что тоже давно влюблен, что жаждет прекратить метафорическую драку на языках и продолжить ее во рту. Может, звучит пошло, но он просто подросток с очень яркой фантазией, не могущей найти выхода в реальности. Ему уже восемнадцать, а он даже не целовался ни с кем — все своего тупоголового принца ждет! Даром, что тот на дурацкой метле, а не драконе. А принц, оказывается, еще тупее, чем предполагается. Хенджина не бесит тот факт, что Феликс замораживает его в пыльной кладовой (Хван чуть не заплакал от желания чихнуть — Ли долбанный остолоп Феликс, у него аллергия на пыль!), не бесит и то, что тот сбегает. Но то, что он столько лет партизанит! Надо быть тупым, слепым и глухим, чтобы не заметить к себе совершенно другого отношения! Более того, он все еще пытается отрицать свои чувства! Может, только на публике, но Хван мысли не читает, зато зрение у него стопроцентное. Злой и обиженный Хенджин доживает до звонка на последнюю пару на мощнейшем желании отомстить. Он придумывает ужасный, смущающий до кончиков волос план и искренне надеется, что Феликс задымится от стыда, как прячущийся в ночи скрытень. И потом он обязательно добьет нервы Ли маленькой шалостью, но зато по итогу все будут счастливы! Наверное. О да, об обидчивости Хенджина можно легенды слагать. Теперь настает очередь Хвана прятаться по углам и высматривать жертву, точно василиск на выгуле. Юноша сбегает с предыдущей пары быстрее, чем звонок прекращает звенеть — все ради того, чтобы занять обзорную позицию и не выдавать себя. Хенджин прячется в своде крыши, на колонне, оставляя себе хороший обзор на студентов и на дверь в аудиторию. Уже через минуту коридор полнится шумом учеников. Хван начинает искренне переживать за сохранность своего тайного местонахождения, когда сотня зачарованных самолетиков пролетает над его головой и жутко пугает. Еще один, и он точно глупо завизжит и свалится с узкой колонны, поверженный тупой бумажкой прямо в лоб. Хенджин выдыхает, недовольно проследив за движением самолетика, царапнувшего его нос и отворачивается. Как он не орет, как мандрагора, даже для него самого остается загадкой. — Приветики! — Кровавый Барон выглядит донельзя довольным своей выходкой, болтая ножками в чулках на соседней балке. — Чего тут прячешься? — Мерлин, Барон! — шепотом возмущается Хенджин, хватаясь за сердце. — Я испугался! Не делайте так больше! — Прости, милашка. — нагло хихикает мужчина и вытягивает губы трубочкой. Его усы смешно топорщатся, двигаясь за губами, и тычутся ему в нос. Хенджин про себя молится, чтобы он чихнул так сильно, что слетел с колонны и пролетел все восемь этажей вниз, бухаясь прямо на голову Флитчу. Мысли настолько приятны, что Хван сильно расстраивается, понимая их неисполнимость. — Кого тут караулишь? — Никого. — бухтит Хван, имея ровно ноль желания сплетничать с Бароном. Одно слово ему и, считай, весь замок знает. — А по-моему, ты вре-е-ешь! — смешливо растягивает призрак, многообещающе дергая бровями. — Кого-то дожидаешься! Подружку? Сколько ей лет? С какого она факультета? Старше? Младше? Мерлин, ну какой же болтун! — Господин Барон, попридержите своих гиппогрифов. — стараясь звучать не раздраженно, ворчит Хенджин, опасливо поглядывая вниз. — Я никого не жду. Просто не хочу у кабинета толпиться, пережидаю наплыв студентов. — Или может быть это он? — продолжает гнуть свое мужчина и выглядит еще довольнее. Хенджин, на свою беду, вздрагивает. О, нет. — Угадал! — громко восхищается Барон, привлекая к себе десяток любопытных глаз и совсем не обращая внимания на то, что невольный оппонент почти прирос к балке. — Мерлин, как это мило! Ах, в мои бы времена такое свободное общество… — Я вас умоляю, прекратите! — шипит красный, как рак Хенджин и снова чуть не валится с несчастной колонны. Прямо под ним, по кишащему цветными головами коридору бредет Феликс, воровато оглядывающийся по сторонам. Хенджину хочется закатить глаза и насмешливо крикнуть, что надо еще наверх смотреть («но явно не с твоим ростом, грибок»), но выходит только сглотнуть нервно. От Барона и это не скрывается. Хван думает, что упасть с балки и расшибить башку — не такая уж и плохая идея. Зато Ли смягчится, придет к нему в больничное крыло, утешит. Быть больным не только на голову — сплошные плюсы! — Хороший выбор… — тянет он и манерно оттягивает шелковый воротничок. — Так почему прячешься? Боишься, что тебя не примут? Ох, юношеская любовь в школе, такая нежная, но такая беспощадная… Хенджин сейчас расшибет себе голову о свод замка. Он бы с удовольствием засунул воротничок Барона ему в рот, жаль только, что и то, и тот — неосязаемые и рука пройдет насквозь. Наверное, так у него и мозги пропали. Насквозь вывалились. — Господин Барон, я не хочу это с вами обсуждать. — сдержанно отвечает Хван, стараясь не выдавать раздражения. Вот он сейчас прицепится, и как Хенджину садиться рядом с Ли и исполнять свои пакости? — Грустненько, пупсик. — совсем уж наглеет приведении и хихикает. — Я сейчас вернусь. Хенджин надеется, что нет. Когда мужчина испаряется за стеной замка, Хван выдыхает и судорожно оглядывается, ища, куда бы заныкаться, чтобы надоедливое приведение не нашло. Но не успевает — Барон возвращается почти мгновенно. — Он сидит у левой стены совсем один, в са-а-мом конце. — кокетливо ерничает мужчина, вновь усаживаясь на балку. Хенджин почти готов сказать спасибо. — Но тебе не хватает огонька… — придирчиво добавляет призрак, оглядывая Хвана с ног до головы. — Придумал! Вообще Хенджин считал, что приведения не могут касаться людей. Когда его пуговицы разлетаются по полу коридора, а немногочисленные опаздывающие озадаченно пялятся на потолок — юноша считает иначе. Он пораженно переводит взгляд на свою рубашку и понимает: три верхние пуговицы вырваны с корнем. — Не благодари! — довольно лыбится Барон, болтая ножками в гольфах. — А теперь шуруй, оболтус, пара началась. Хенджин, красный как маков цвет, даже не прощается. Он безуспешно прикрывается мантией, от смущения забывает поздороваться преподавателем, но зато почти сразу находит сгорбленную фигуру Ли. Хван приближается тихо и так же тихо садится рядом. Феликс замечает его не сразу. Сначала сосредоточенно прячется в своей тетрадке, опуская голову так низко, что Хенджин не понимает, как он вообще буквы видит. Затем ругается на перо, пытается заточить кончик и откидывает его после безуспешных попыток. И только потом поворачивается. Ли вздрагивает, дергает рукой и сбивает длинным рукавом плаща чернила. Смотрит ужасно возмущенно, будто Хван его рукой управляет. Феликс уже открывает рот, чтобы сказать пару ласковых, но Хенджин не дает ему это сделать. Сегодня Ли будет открыто говорить только правду. — Рад меня видеть? — улыбается старший, облокачиваясь щекой о ладонь. — Да! — злобным, громким шепотом выпаливает Феликс и морщится. Он оглядывается в поисках чего-то, но, провалившись, мрачнеет еще больше. — Что ты здесь делаешь? — Где — здесь? — На задней парте! Рядом со мной! — стремительно пунцовеющее лицо Ли говорит о том, что последнюю фразу он явно говорить не планировал. Мерлин, Хенджину пятую точку жжет от осознания колоссальной власти в его руках. — А ты что тут делаешь? — От тебя прячусь. Да блять… — Феликс злобно вздыхает и демонстративно отворачивается, зажимая рот руками. Он сдавливает рот так сильно, что пальцы белеют — Хенджину непритворно тревожно за сохранность челюсти младшего. — Этого не избежать, Енбока-а-а… — тянет пакостно Хван, щурясь, точно сытый кот. Почему-то сразу же вспоминается лицо Барона, такое же хитрое и довольное, но Хенджин выкидывает странные мысли из головы. — Ты такой не ядовитый, когда не врешь. Взгляд Феликса однозначно обещает, что завтра же Хван будет выпотрошен у речки. Юноша встретит свою гибель с улыбкой и точно постарается отвоевать поцелуйчик. — Феликс. — глубоко шепчет Хенджин, придвигаясь ближе, касаясь своим бедром чужого. Ли кидает короткий взгляд в сторону упершийся ему в плечо стены, будто бы она только предала его и всю его семью. — Подскажи мне еще разок: я тебе нравлюсь? Пальцы на челюсти смыкаются еще сильнее, но голова утвердительно ходит вверх-вниз. Ли страдальчески мычит, кидая опасливый взгляд в сторону преподавателя. — Ты в меня влюблен? Еще один утвердительный кивок, но теперь взгляд обещает ему поцелуй дементора. «Да ради тебя хоть десять». — Енбок-а, я тебе снился? — старший наклоняется к Феликсу совсем близко, дыханием шевелит отросшие волосы у уха. Ли замирает статуей и пялится куда-то вперед, не моргая. Он снова кивает. Чтобы избежать совсем уж постыдных формулировок (все-таки, в Хогвартсе у стен буквально есть уши), Хенджин несколько видоизменяет свой вопрос. Феликс на него смотрит, как на последнего предателя, и от стыда разве что не дымится. — Я был одет? — белая макушка вертится туда-сюда отрицательно. Все, как Хван и предполагает. — Не переживай, ты мне тоже. — Извращенец. — с небывалым гневом выплевывает Ли и зажимает руки между бедер. Все равно толку ноль. — И что же мы делали в твоих снах? — Однажды я с чувством харкнул тебе в лицо, засранец ты долбанный. — шипит разобиженно Феликс и сжимает губы в тонкую белую полоску. Хенджин понимает, что он уже на грани — еще чуть-чуть, и вместе с ответом ему прилетит в челюсть. — А что мы делали, когда в твоих снах были раздеты? Ли краснеет просто смертельно. Его глаза смешно выпучиваются, а руки спешат зажать рот, да так сильно, что на этот раз Хван искренне обеспокоен целостностью чужой челюсти. — Ладно-ладно, не нужно ответа, я все понял. — мягкий тон, конечно, феликсова гнева не умаляет. Он дергается в сторону, когда Хван тянется, чтобы отлепить руки от лица. Тогда Хенджин снова наклоняется к алому уху (успешно игнорирует, как юноша вжимается в стену и почти вслух материт запрет на трансгрессию в замке) и, стараясь звучать нежно, спокойно, дружелюбно, шепчет. — Енбок-а, не злись на меня. Я не буду над тобой смеяться. — Тогда зачем ты все это делаешь? — цедит Феликс, и Хенджин понимает, что доигрался. У младшего в глазах стоят злые слезы, а обида читается в тонкой линии сжатых губ. — Ты мне очень нравишься, Феликс. Давно и сильно. — старший снова прижимается близко; шепчет, почти задевая губами ушную раковину, и кладет руку на бедро, чтобы сжать в поддерживающем жесте. — Врешь. Посмеяться надо мной решил? — Ни в коем случае. Если не веришь, можем сварить такое же зелье, что тебе подмешали. Спросишь у меня, проверишь. Феликс наконец поворачивается к нему лицом. Красный, злой как стая гаргулий, и совершенно растерянный. Хенджин улыбается ему, совсем не насмешливо, поддерживающе, ласково. Так, чтобы он смог расслабиться, прекратил, наконец, стыдиться и расстраиваться. — Я не вру, Енбок-а. Честно-честно. — Ладно. — фыркает Ли и отворачивается. Хенджин с радостью ощущает, как тело рядом расслабляется; даже атмосфера вокруг становится ощутимо легче. — Убери руку с моей ляжки. — А ты правда этого хочешь? — скорее из привычки поддразнивать, чем из реального любопытства, спрашивает Хван и замирает, слыша ответ. — Нет. Хенджин сглатывает. Он был влюблен в младшего уже много лет, и никто его более даже чисто физически не привлекал. Почему-то, он не сомневался, что Феликс, с его-то нравом, не позволял никому себя касаться, да и сам не лез. Часть мозга, отвечающая за здравые решения, мгновенно отключается. Сердце, наконец дорвавшееся до того, чего так долго жаждало, запускает кровь гнать по телу со скоростью метлы в неумелых руках первокурсника. — Феликс…ты хочешь, чтобы я тебя касался? Ли шумно сглатывает, вновь начиная краснеть. В его взгляде красными буквами отсвечивает: «Мы на паре, ты что, с ума сошел?!», а сухие губы шепчут: — Хочу. — вместе с тем, юноша сильно сжимает бедра, так, чтобы рука старшего оказалась зажата, без шанса подвинуться. Однако это не мешает Хенджину почувствовать, какая сильная дрожь прокатывается по чужому телу. Как только Хенджин придвигается совсем вплотную, чуть ли не заползая на Феликса, тот хватает его за обе руки и сильно сжимает. — Зачем ты это делаешь? — Мы на паре! — возмущенно кричит шепотом Ли, метая осторожные взгляды в сторону лектора. — Ну и что. Он вряд ли нас заметит. — Я не хочу проверять. — Правда не хочешь? — шкодливо улыбается Хенджин, осторожно шевеля зажатой рукой. Феликс шумно втягивает воздух и одними губами произносит: «хочу». Хвана дважды просить не нужно. Он скатывается вниз, под парту, расставляя широко ноги. Впервые в жизни радуется, что форма в Хогвартсе — плащ, и нет нужды переживать, что кто-то увидит их возбуждение. Хван второй рукой ласково гладит напряженное бедро младшего, в надежде, что он все-таки расслабится, позволит ему. Феликс шумно выдыхает, ставит локти на парту, облокачивая на них голову и разводит ноги. Хенджин разве что не пищит. Старший сглатывает и осторожно осматривается. Прекрасно, никому нет до них дела. Он снова двигается, на этот раз с куда большей силой вжимаясь в Феликса, чуть ли не вдавливая его в стену. Хенджин слышит, как обрывается его вдох. Ли горячий почти до болезного; даже сквозь несколько слоев ткани его тело пышет жаром. Хван еле давит в себе ехидный смешок: кто-то так просто смущается, от такой ерунды. Юноша бы точно так пошутил, да сам чувствует, как дрожат руки, а он всего-то ляжку феликсову трогает. Два девственника, не иначе. Хенджин снова сжимает его бедро, то ли в жесте поддержки, то ли возвращая Ли ощущение, что он еще здесь и осторожно ползет рукой выше. Феликс шумно втягивает воздух и проезжается задницей вперед, чтобы скрыть большую часть тела под партой. Хенджин обжигается взглядом, которого даже не видит. Все внимание Хвана на его же ладони. Он скользит вверх пока не упирается в ширинку. Ли вздрагивает и шумно сглатывает. Хенджин без предупреждения сминает ткань вместе с пахом, не без смешка замечая, как вытягивается лицо Феликса. Хван слышит, как младший давит в себе вскрик; видит, как сильно он закусывает нижнюю губу, стараясь сохранять хоть каплю разума в подобной ситуации. Хенджин его щадить не собирается: сжимает еще раз и гладит-гладит-гладит, давя ухмылку, когда чувствует, как твердеет член под ладонью. Феликсу кажется, что у него скоро воспламенится ширинка. Он скатывается еще сильнее, шумно выдыхает и стреляет глазами в сторону Хвана. Взгляд не злой, но любопытный, жаждущий. Старший отказывать ему не намерен. Хван вмешивается второй рукой — щипает внутреннюю сторону бедер Ли, наглаживает, совсем рядом с пахом. Поза ужасно неудобная, но красное, смущенное и довольное лицо Феликса стоит всего. Младший возбуждается до конца. Хенджин осторожно, но крепко сжимает его член в ладони и немного играется с собачкой, выбивая из Ли злобное неразборчивое шипение (Хенджин уверен, его только что прокляли до пятого колена). Феликс дышит рвано, на грани слышимости скулит, а когда издевка старшего кажется совсем невыносимой, подается бедрами вверх, стараясь теснее прижаться к руке. Хван на это только хмыкает. Уже через секунду он жалеет: и о хмыке, и о поддразнивании. Феликс играет против него его же приемами: без предупреждения юркает рукой под парту и достаточно сильно сжимает хванову вздыбленную ширинку. У Хенджина вздувается вена на лбу от напряжения — хватка у Ли…сильная. Старшему и приятно и несколько больно, боязно — член-то один, а вот злой Феликс вполне может его оторвать. — Солнышко, я тебя понял, отпусти, пожалуйста. Мне чуть-чуть больно. — Да что ты говоришь? — шипит Феликс и с силой проходится по чужому возбуждению вверх-вниз. — Еще играться будешь? Ох, как же Ли будет из него веревки вить. Их отношения еще не начались, а Хенджин уже под…туфлей. Кединой? Феликс чаще в кедах ходит. — Н-нет. — рвано выдыхает Хван, начиная нешуточно переживать — уже его лицо краснеет. Феликс фыркает, но руку убирает. Хенджин больше не играется: молния с оглушающим «зык» расходится, и Ли облегченно выдыхает. Хван расстегивает пуговичку и скользит по возбужденной плоти, от основания к влажной головке. Феликс прикрывает глаза от наслаждения и шепчет что-то одними губами. Может, молится. Хван зарывается рукой еще глубже в чужие штаны. Скользит к ягодицами и давит почти у входа. Феликсова рука летит к лицу быстрее, чем он сам успевает это отразить, просто чтобы тихий, но все-таки заметный в аудитории с эхом стон, оказался задушен. — Господин Ли, с вами все в порядке? Вам плохо? Они оба замирают, как статуи. Феликс с рукой у рта, а Хенджин с рукой у него в штанах. Благо, повернувшиеся к ним любопытные видят только первую часть. — Нет, мне не плохо. — сипло отвечает младший, напрягаясь до невозможности. Хван понимает, что они влипли — врать-то Феликс не может. — Почему вы такой красный? — голос профессора звучит искренне обеспокоенно, и в другой ситуации Хенджин бы счел его очень добродушным человеком. Сейчас же ему хочется вставить уважаемому человеку в рот кляп. Красный такой, на черных ремешках. — Пытаюсь не стонать. М-да, теперь вся аудитория смотрит на них. Джисон и Сынмин — подлые, больше точно не их друзья, — ржут так громко, что Хенджин дергается от резкого звука. — Извините? — профессор — маленький одутловатый дядька с длинной седой бородой и лысиной, выглядит сейчас как картинный эльф из детских мультиков — с круглым лицом и круглыми от шока глазами. — У него очень болит живот! — вмешивается Хван, подтягиваясь вверх. Он старается улыбнуться дружелюбно, но выходит скорее нервно. — Я уже дал ему лекарство, он сам настаивает на том, чтобы присутствовать на лекции. Может, вернемся к ней? — Да-да, конечно! — тут же оживляется профессор, начиная самозабвенно бубнить нужный материал, незнание которого Хвану и Ли еще точно аукнется. Половина аудитории кидает на них подозрительные взгляды, но отворачивается. Только через минуту к ним прилетает самолетик с парты Джисона и Сынмина. На белом листе неровным подчерком Кима выведено: «Хорошее лекарство от эрекции — вода». Хенджин не понимает, к чему это послание, пока им обоим за шиворот не вываливается ушат ледяной воды. Они чудом не орут на весь лекционный зал и клянутся отомстить двум идиотам, у которых было бы неплохо за такую шутку спионерить все трусы и штаны. — Свалим все на эльфов. — в унисон шепчут Хван и Ли и пожимают руки.

***

Феликс с Хенджином вылетают из аудиторией пулей и несутся быстрее ветра. Теперь дурацкие плащи снова раздражают — Хвана из принципа, а Ли, потому что ноги путаются. — Ты видишь их? Не вздумай терять их из поля зрения! — вопит Хенджин, следуя чуть позади прыткого и быстрого Феликса. — И сам понимаю! — ругается юноша, цепляясь за спины друзей, как крючок за рот рыбы. Эти двое сегодня огребут по самое не хочу. — Хэй! Куда они завернули?! Блять, лишь бы не Выручай-Комната! — Хенджин, помолчи! — вопит Ли и, чуть ли не падая от крутого поворота, стремится к дверям. Судя по громким охам и ахам, Хван бежит следом. Они влетают в расписные тяжелые двери, больно ударяясь предплечьями. Сзади восклицают студенты: возможно, кто-то пострадал от их незапланированной гонки. Феликс с Хенджином вбегают в широкий зал с колоннами, заваленный всяким хламом — по периметру, в центре, да и просто где Бог велел, стоят шкафы, заполненные книгами, фолиантами, разным барахлом. Под ногами валяются шторы, палки, перевернутые котлы. Прежде чем смачно шмякнутся на пол, споткнувшись о говорящую пепельницу, Феликс видит в левом углу комнаты огромную кучу сваленных в одно подушек из комнат и занавесок для кроватей. — Понабрали остолопов… — бранится стекляшка, позвякивая и уползая в дальний угол. — Вот бы у бычков был рот — и то больше пользы. Ли на это только презрительно фыркает и оглядывается в поисках Хенджина. Находится он быстро — чихает на весь зал, да так, что многовековая пыль вздрагивает на самых верхних полках. Его уже серые брюки со сползшими на носочки кроссовками выглядят уморительно. Феликс бы обязательно рассмеялся, если бы так же оглушительно не чихал в этот же момент. — Какого Мерлина тут творится… — кряхтит Хенджин, выпутываясь из десятка занавесок. — Где эти полуфабрикаты? — Если бы я знал. — ворчит Ли, внимательно оглядываясь, но не замечая ничего, что привело бы его и Хвана к заветному отмщению. — Енбок-а. — как-то настороженно зовет Хван, и Феликс, поворачиваясь, старается не флешбекаться в моменты, когда Хенджин уже называл Ли так. — Скажи, что мне эти звуки мерещатся. Феликс прислушивается и мгновенно напрягается. Ему даже лицом к лицу с драконом не было бы так тревожно. Мерлин, у него больше нет друзей. — Судя по твоему лицу, мы в жопе. — Ебаные пикси. — воет Феликс, и в это же мгновение из-за поворота показывается рой этих противных, вездесущих, абсолютно безалаберных существ. Ли мгновенно лезет за палочкой во внутренний карман мантии, но там пусто. Он в панике шарится всюду, пока не понимает — его спасения нигде нет. Повернувшись к Хенджину, он видит абсолютно идентичную панику в чужих глазах. Феликс мгновенно загорается гневом: ну, конечно, это ведь так необычно, когда у двух людей одновременно пропадают палочки? Сынмин и Джисон, завтра вы проснетесь с лишними руками, глазами, с носами, длиннее вашего чертового чувства юмора и с укороченным эго. — Бежим! — на выдохе резюмирует Ли и, схватив Хвана за руку, стартует к лабиринту из шкафов. — Я их четвертую. Гаргульям скормлю! — злобно вещает Хенджин, так и не отпустивший руку младшего. — Трать дыхалку на бег! — Твою мать, Ликс, им до нас пару метров! — Так бежим быстрее! — сквозь зубы выдавливает Ли и резко заворачивает за угол, стараясь сбить мух-переростков с толку. Противное жужжание все равно становится как будто громче, ближе. — А мог бы сразу мне признаться и ничего бы этого не было! Они же явно нас сводят! — вдруг обиженно выдает Хенджин и сжимает руку Феликса сильнее. Ли от шока чуть не останавливается. Благо, болтовня этих придурочных, смешавшаяся в сплошное дребезжание, подстегивает бежать быстрее. — В смысле, признаться?! А сам чего молчал? — возмущенно вскрикивает юноша, снова заворачивая. Он не знает, сколько еще так можно бегать — зал-то не бесконечный. — Я, фу-у-ух, изнамекался тебе! Неужели незаметно было, как я себя стал вести? Феликс прикусывает губу. Заметно, даже очень. Но Ли так долго приходит к своей влюбленности, что принять намеки чужой оказывается в сто крат сложнее. Словно бы ему требовалось еще пару лет, чтобы перестать считать чувства Хвана насмешкой. — Молчишь! — обвиняюще тычет Хван и хлопает Феликса по спине. Не сильно, в обычное время Ли бы даже не заметил, но в сложившийся ситуации действие становится роковым. Он спотыкается о валяющуюся небрежно диадему (Мерлин, кто бы мог подумать, что в Хогвартсе есть такие кладовки!) и с совсем не мужским визгом валится на пол. Хенджин же спотыкается о Ли и валится следом. Феликс успевает только испуганно переглянуться с Хваном, прежде чем ощущает, как вся одежда натягивается, как подлетает смешно челка и шнурки на любимых кедах начинают развязываться. — Твою мать! — в унисон орут парни и взлетают. У Ли складывается ощущение, что он попадает в центр смыва в унитазе — иначе прелести полета с пикси и не описать. Юноша уже не чувствует кеды на ноге, плюс, кто-то старательно тянет с него ремень. Перспектива остаться без штанов таким способом Ли ни разу в голову не приходила. Парочка пикси цепляется за его штанины; судя по ужасно громкому жужжанию, целый выводок держит его за шкирку, еще парочка шкворчит над ухом (видимо, пытаясь стащить серьгу), несколько порхают у челки, противно хихикая, и еще несколько держат его за шнурки. Придурки хватают их неправильно, и в итоге Ли стягивает лодыжку, потому что дурноголовые пикси затягивают узел все туже и туже. Ликсу вообще все, что можно стягивает: мантия впивается под подмышками, натянутые со всех сторон штаны врезаются в пах, а о том, что одна глупая муха схватывает его за галстук и пытается снять, тем самым душа, и говорить не стоит. А прошло всего полминутки с момента, как они упали! Феликсу хочется громко выругаться, но кадык прижимает к обратной стороне глотки — летащий синий боинг сдавливает галстук окончательно. Не без труда Ли судорожно освобождается от него. — Так ничего и не скажешь?! — внезапно вопит отдаленно Хван, и Феликс, вертя головой (ну, как позволяет этого ситуация), пытается отыскать, в какую часть зала оттащили товарища по несчастью. Юноша, если честно, вообще не понимает, как Хенджину достает сил орать, но этому, в принципе, только дай поистерить. И не важно, что истерить сейчас он имеет полное право. — Да что ты хочешь от меня услышать?! — раздраженно орет Феликс, нелепо размахивая руками, чтобы задеть пикси. — Почему ты мне не признавался! Я первый сделал шаг навстречу, а ты, видимо, и не планировал! Чем я так плох, что ты в партизана играл?! — Да при чем тут ты! — исходится Ли, начиная просто барахтаться, как конфеты-лакрицы в кабинете у директора. Подравшись пару раз с Хенджином в коридорах, юноша успевает оценить их вертлявость, кусачесть и абсолютно отвратительный вкус. — А в чем тогда дело! Ауч, тупицы, не трогайте волосы! Феликс в иной ситуации бы прыснул, пошутив, что Хенджин будет похож на яйцо с губами. Однако сейчас он бесконечно бесится из-за этого дня, бесконечно злится на пикси и бесконечно злится на слишком недогадливого старшего. — Да что ты хочешь от меня услышать?! Что я попросту не верил, что ты можешь быть в меня влюблен, потому что уверенности в себе у меня ноль без палки?! Или что я молчал, потому что мне было тяжело признать, что все это время я не ненавидел тебя, а просто хотел твоего внимания, потому что влюбился?! Выбери поконкретнее, какая часть тебе нужна! Феликсу думается, что если бы он не обратился весь в слух, желая услышать ответ на такую откровенную реплику, то никогда бы не различил вопроса Хенджина среди жужжания пикси. И зря различил, если честно. Отвечал же уже сегодня. — Ты правда в меня влюблен? — пищит примерно на тех же децибелах, что одна пикси, Хенджин и как-то странно крякает. Наверное, летучие чудовища подкидывают его или пытаются стырить очередную шмотку. — Да! В какой раз за день я отвечаю на этот вопрос?! — Может, у тебя тоже заимелись? — неожиданно гневно орет на весь зал Хенджин, и Феликсу кажется, что даже стены трещат. — О, Хван Хенджин, не влюблен ли ты в меня случаем?! — рявкает Ли, совсем уж теряя всякие тормоза. Этот разговор доведет его до ручки в купе с шаманскими танцами пикси, что старательно пытаются стащить с него штаны. Феликс едва ли не разражается праведным матом, когда мельком видит кромку своих боксеров. — Да, блин! Влюблен! Если ты до этого не заметил! Феликс на секунду глохнет. В эту же секунду встречается взглядом с Хенджином — и видит самый искренний и открытый взгляд за всю свою жизнь. И он точно может сказать — один из самых любящих. Временная глухота прекращается, потому что вразрез приевшемуся шкворчанию пикси, громко и четко звучит: — Иммобулус! Жужжание мгновенно затихает. Феликс чувствует, как хватка на одежде и давка на теле слабнет, а пикси с растерянными лицами расплываются в стороны, почти как волны. Только вот Ли не плывет. И, судя по воплю совсем рядом справа, Хенджин тоже. Они грузно валятся на пол и влетают прямо в гору пыльных штор. Судя по длине, они раньше висели в большом зале. Однако Феликс не успевает должным образом обдумать эту мысль — он тут же оглушительно чихает прямо в лицо Хенджину. Э-э-э, он пропускает момент, когда грохается на Хвана, кажется? Потому что старший лежит под ним сморщенный, как испорченная хурма, а судя по закушенной губе, готовящийся устроить истерику с минуты на минуту. — Ты. Меня. Обрызгал. Своими. Слюнями! — обманчиво тихо говорит Хван, но Ли слышит, как истеричный писк просачивается в его речь. Феликс сглатывает, продолжая нависать над Хенджином. В расстегнутых штанах, без ботинка, с развязанным галстуком и безнадежно растрепанными волосами. — Я не хотел. — честно признается юноша и глупо хлопает глазами. — А ты мне в любви признался. Настроение Хенджина меняется мгновенно. На его прекрасной мордашке цветет хитрая усмешка. — А то. Хоть у кого-то из нас должны быть яйца. Феликс закатывает глаза. Кое как себя сдерживает, чтобы едко не подсказать, что признался отнюдь не Хенджин. Пусть и не по своей воле. — Енбок-а, ты будешь со мной встречаться? — Да. — без раздумий выпаливает Феликс и даже радуется действию этого дурацкого зелья. Потому что его «да» звучит уверено и сильно, так, как настоящий Ли его бы никогда не сказал. — Слава Мерлину. Я уж думал девственником помру. — хмыкает Хенджин и опускает взгляд. — Твои штаны для меня всегда расстегнуты? — Да. — снова брякает Феликс, широко вылупляет глаза и быстро смотрит вниз. Горестно вздыхает и нарочно падает на крякнувшего от неожиданности Хенджина. — Приятно знать. — кряхтит Хван и обнимает юношу. — Феликс, а это твои розовые труселя в цветочек висели под потолком три года назад? — Да. — Ли выдерживает паузу, а Хенджин начинает хохотать от того, как мгновенно и ощутимо даже на физическом уровне бесится Ли. — Хван Хенджин! — Джисон-и, ты главное не вздумай им тут палочки отдавать. — лениво рассуждает Сынмин, наблюдая за разворачивающейся романтической комедией прямо под его подошвами. Они сидят с Ханом на одном из высоких стеллажей с самого начала этой драмы. Джисон вопросительно мычит и тыкает пальцем в парящую рядом пикси. — Они на нас остолбеней наложат и пикси расколдуют. И тогда мои штаны окажутся на твоих ушах. — так же флегматично отвечает Сынмин, словно бы рассуждает о вкусном омлете на завтрак. Хан сглатывает и нервно кивает. В кровожадности Феликса, который сегодня наиболее пострадал от их экспериментов, Джисон не сомневается.