lucky or unlucky

«…И тогда мне начали приходить странные сообщения. Сначала я решила, что это реклама,  банальная рассылка, каких тысячи. Разные номера, неинтересные тексты, промокоды, скидки, акции – все как обычно. Но чем больше их становилось, чем чаще экран телефона озарялся холодным светом, тем сильнее внутри росло ощущение чего-то неправильного. Поначалу я просто стирала их, но вскоре каждый новый «спам» стал резать глаза. В словах было что-то неуловимое, послание, обрывки фраз, шифр, обращенный только ко мне. Я пыталась складывать первые буквы, переставлять слова, искать закономерности. Иногда мне даже казалось, что я близка к разгадке. Но всякий раз результат ускользал, словно кто-то нарочно подталкивал к безумию, но не давал доказательств. Теперь я просто живу с этой мыслью, что, возможно, я идиотка. Но идиотка настороженная» — Что ты говоришь, там было? – сплетница из архива с приподнятыми бровями кивнула, делая глоток из чашки. Она явно наслаждалась каждой крупицей чужих историй, как голодная собака костью. — Глаза? Ты сказала глаза? Хелен устало посмотрела на блондинку, чье лицо блестело от избыточного хайлайтера. Эта женщина была, по сути, декоративным существом. Что-то вроде офисного растения: выглядит мило, пахнет духами, но пользы никакой. Сидит в архиве, щебечет, заполняет пространство звуком.  Коутс не понимала, как подобные люди вообще держатся в полиции. Может, потому что архив – это тихое болото, где не нужно ловить маньяков, только пересчитывать пыль на папках. На большее блондинка и не годилась.  — Я бы тоже не поверила, – ответила Хелен, устало откинувшись на спинку стула. — Но видела, и этого, увы, не развидеть. Блондинка хихикнула, качая головой, словно речь шла о каком-то нелепом розыгрыше. В другой ситуации Хелен, возможно, рассмеялась бы вместе с ней. Но с тех пор, как начались эти сообщения, чувство тревоги стало почти осязаемым. Каждый раз, когда она шла домой поздно вечером, сердце било по ребрам, заставляя оборачиваться. Тени дворов казались длиннее, чем обычно. Холодный ветер царапал кожу, будто кто-то стоял совсем рядом, дышал в затылок.  Курица на тарелке все сильнее теряла свой аппетитный вид, стыла каждую секунду, да и «коллега» напротив перебивала обеденную атмосферу.  — Еще поговорим, – пробормотала Хелен, поднимаясь. На самом деле не зайдет. Просто хотелось поскорее уйти, сбежать от чужих глаз и чужого любопытства, которое прилипает хуже грязи. Рабочий день тянулся, как пережеванная жвачка. Так же трудно и безвкусно.  Коутс уже пила пятую кружку чая за последние часы работы – чай, кофе, снова чай. И все это в бессмысленной надежде, что смена вкуса напитка создаст иллюзию жизни. На столе лежали протоколы вскрытий, отчеты, фотографии. Мужчина, очередная жертва. Слишком типичный, чтобы запомниться. Но в его смерти все та же извращенная подпись убийцы. — Еще никого не находили мертвыми в домах, – тихо проговорила Хелен, будто самой себе. — Он будто избегает личных пространств. Все его преступления происходят снаружи: переулки, парки, обочины. Ни одного случая внутри жилища. – К закрытию смены голова пухла и в ушах звенело, эти факты превращались в бессвязный бред, каким и были на самом деле, если подумать и осознать, что это почти все, чем владеет полиция.  Дарен стоял неподалеку, утрамбовывая свои вещи в рюкзак. — И что тебе это дает? — спросил он, не поднимая глаз. — Чувство безопасности. Хоть иллюзию того, что дом – все еще место, где можно закрыть дверь и выдохнуть. Дарен усмехнулся. — Иллюзия, да. Пока он не решит, что твой дом тоже улица. Может, ему понравится твой милый коттедж, он наведается туда и сделает уют по-своему. Нормальным никогда не понять ход мысли психа.  Он говорил легко, почти играючи, неприятно жужжа застежкой рюкзака.  — Тебя разделает и сложит в морозилку по частям. Это ведь в его стиле? Хелен застыла. Сердце дрогнуло, будто кто-то тронул его холодными пальцами. — До такого не дойдет, – выдавила девушка. — Не сможет. Но слова звучали пусто даже для нее самой. Было преступлением считать, что неизвестный достаточно стабилен в своих деяниях.  Поздним вечером, уже дома, Хелен все еще ощущала, как гудит в висках голос Дарена. Дом встретил ее тишиной. Хелен сняла пиджак, кинула на стул, включила слабый свет. На столе лежала поздравительная открытка, купленная в ближайшем продуктовом. Белая, с серебряной каймой и надписью «Маме». Хелен человек логики, никак не творчества, и придумывать оригинальные поздравления в ее компетенцию не входило. Девушка села на стул, нервно постукивая кончиком ручки по столу. Аккуратно вывела «С днем рождения, люблю тебя», пририсовав в конце сердечко вместо точки – верхушка ее изобретательности.  Отношения с матерью были сложны. Чем-то походили на старый плед: местами разодрано, местами заштопано, но выкинуть жалко. Мама строгая, педантичная, когда-то учитель литературы, женщина с гордой осанкой и уставшими глазами. Она редко улыбалась, чаще вздыхала. Отец ушел, когда Хелен была подростком, и с тех пор мать стала для нее одновременно и спасением, и карцером, пытаясь выполнять роли обоих родителей. Каждый их разговор, как шахматная партия, где каждая фраза могла стать ошибкой. Но сегодня ее день рождения, и Хелен должна была поехать к ней. Мама звала дочь каждый раз, но приехать получалось не всегда: то ли дела, то ли просто не хотелось. Коутс устало откинулась на спинку кухонного стула. Наверняка в доме матери сейчас накрыт стол, пришли пару ее подруг и в духовке печется ягодный пирог, ведь покупные Маргарет не переносила.  Она достала телефон со вздохом, пролистала до недавних сообщений. Среди них очередная странная СМС.  «Ты не забыла про нее?» Номер неизвестен. Хелен долго смотрела на экран, прежде чем нажать «удалить». Рука дрожала, а из нижней губы сочилась едва ощутимая кровь - снова расковыряла. Часы били пять вечера, еще не темно и бояться нечего. Из протоколов ведь известно, что активность убийцы фиксируется далеко за полночь, так? Мать жила на окраине города, в старом доме, где подоконники пахли нафталином и старой бумагой. Так же пахло и детство. Когда Хелен вошла, ее окутал аромат ванили и вишни.  — Хелен! – крикнула Маргарет издалека, все так же властно. — Я уж думала, ты не приедешь. — Работа, – коротко ответила девушка, раздеваясь в прихожей.  Мама стояла у плиты, в старом фартуке с вышивкой. На столе бутылка дешевого вина, пара бокалов, салаты, пирог. Все выглядело по-домашнему, даже слишком, словно в этом доме время остановилось лет на двадцать назад. Вокруг круглого стола было шесть стульев, но в доме только двое – повеяло одиночеством, от которого прошли мурашки по спине.  — Садись, – сказала мать. — Я не злюсь. Просто ты все время где-то бегаешь, а я тебя почти не вижу. — Работа, – повторила Хелен, устало опускаясь на стул и приглаживая юбку.  Мама налила вино, улыбнулась. — Ну, хоть сегодня без убийств, да? Хелен не ответила. Подняла бокал, тихо стукнулась. Мама долго рассматривала ее лицо – тени под глазами, усталость, тусклую кожу. — Ты стала другой, Хелен, – сказала она наконец. — Когда-то ты боялась крови, а теперь боишься живых. Девушка молча отпила. Вино было терпким, как воспоминание. Маргарет вздохнула и было видно, как сжимается материнское сердце. Их миры слишком разные и иногда очень жаль, что в подростковые годы Хелен не полюбила Твена или Сэлинджера.  — Иногда мне кажется, – продолжила мать, — что ты все время рядом со смертью, потому что она тебе ближе, чем люди. — Возможно, – ответила Коутс. — Смерть хотя бы не задает вопросов. Мать вздохнула, покачала головой. — Это не шутки, милая. Я просто не хочу, чтобы ты однажды не вернулась домой. – Ее жилистые руки потянулись к розетке с салатом, чуть перемешивая и накладывая в тарелку дочери. — Будь осторожнее, договорились? — Естественно, мам. С днем рождения, – рука проскользнула к сумке около стола, выуживая ту самую открытку.  Пару часов телефон ни издал ни одного назойливого вибрирования, позволяя просто побыть с мамой; просто вспомнить, что такое «отдых».