lucky or unlucky

Мое тело стало картой, испещренной багровыми реками и сине-лиловыми озерами синяков. Каждый шрам, каждый ожог от окурка, каждый надрез – топографический знак моего неповиновения. Вывихнутая лодыжка пульсировала тупой болью, напоминая о попытке бегства, а следы от веревок на запястьях вросли в кожу, став частью узора. Я знала этот узор наизусть. И знала, что он будет продолжен. Жестокость здесь дышала, росла, эволюционировала. Она была живым существом, паразитирующим на моей воле, и ее аппетит лишь возрастал, неминуемо ведя к единственно возможному финалу. А что, если финал этот наступит не по воле хозяина, а по прихоти случая? Сорвется ли он в припадке ярости и переступит грань? Чистая случайность… но какая благостная она была бы. — Набираю твоему начальнику, – его голос был обволакивающе-мягок, шелковым покрывалом, скрывающим лезвие. — Скажешь, что все еще не в себе. Хватит кормить его нелепыми отмазками. Он стоял в дверном проеме и на губах играла бы хищная улыбка, если бы не сигарета в зубах. Хелен потеряла счет времени. Оно спрессовалось в плотную, удушливую массу, где ночи сливались с днями в единый поток, где оставались лишь осколки боли, приглушенные стоны и соленые пятна слез на щеках. Она плакала так много, что кожа вокруг глаз воспалилась, стала стянутой, а белки, прошитые лопнувшими сосудами, напоминали два кровавых заката. Как-то случайно увидев в зеркале прихожей это изможденное, чуждое лицо с лихорадочным румянцем на скулах, она резко отвернулась, не в силах вынести взгляд этих выжженных глаз. Коутс все еще боролась где-то в глубине, в самых потаенных уголках души, тлела искра. Но с каждым новым ударом, с каждым ожогом Джефф собственноручно поддувал на нее, выжигая кислород надежды, заставляя капли расплавленного воска отчаяния стекать по стенам ее сознания и все. — Поняла, – ее голос был чужим, дребезжащим и пустым. Идеальный инструмент для обмана. Детектив уставилась в экран телевизора, где черно-белые тени разыгрывали немую пантомиму какой-то забытой мелодрамы. Джефф, в своей извращенной заботе, избавил ее от гнетущей тишины, но лишил голоса реального мира – новостей. Он погрузил ее в информационный вакуум, где ее разум должен был медленно сгнить от безысходности. Ее телефон стал гладким, стерильным камнем: письма исчезали, сообщения растворялись в воздухе, звонки обрывались, не успев начаться. Даже Дарен, ее настойчивый, дотошный коллега, в конце концов отступил, оглушенный ее грубым, почти животным рыком в трубку всякий раз, когда он просто хотел проявить заботу. Эта грубость была щитом, чтобы спастись еще на пару дней. Чтобы исчезнуть из всех реальностей и вымолить у судьбы этот жалкий, ничтожный шанс. Джефф давно и четко обозначил новые координаты ее вселенной: отныне он был солнцем для Хелен, ее гравитацией, ее богом-тираном, требующим беспрекословного поклонения. — Ну и молодец, – Джефф оторвался от кресла и тяжелыми шагами приблизился. Маньяк наклонился, и едкий дым хлынул ей в лицо, заставляя рефлекторно зажмуриться и отклониться. Он наблюдал за этой реакцией, и на его губах заплясала та самая, знакомая до тошноты, издевательская усмешка. — Ах, нет, все же не молодец. Оранжевая точка сигареты, яркая и злая, уперлась в свежий, еще влажный надрез на ее предплечье. Шипение плоти слилось со сдавленным вскриком Коутс, и веки сами распахнулись, вынуждая ее встретиться взглядом с шрамами Джеффа, с этой маской, которая когда-то была лицом. — Меньше выебываешься – меньше страдаешь, — он выплюнул слова, отшвырнув окурок, раздавил его каблуком берца с таким хрустом, будто ломал кость. Хелен слышала эту философию в десятый, в двадцатый раз. И все так же не могла понять, что именно в ее сломленном, покорном существовании продолжало его бесить. Но искать смысл в его действиях было бессмысленно. Его правосудие не нуждалось в статьях. Оно было точечным, произвольным, рожденным из скуки или внезапного порыва. Порой детективу казалось, что Джефф – это кара, ниспосланная ей лично за все грехи ее профессиональной отрасли. Она – жертвенная коза, на которую взвалены все пороки отдела: ложные протоколы, сфальсифицированные улики, закрытые за взятки дела, равнодушие к чужим слезам. Хелен своего рода Иисус в юбке, распятый за чужие преступления. Но потом приходило трезвое, горькое осознание: незнакомец просто ублюдок. А она – просто жертва. Так проще и правдивее. Новый ожог пылал на свежей ране, выжигая болью все остальные чувства. Слезы текли сами по себе, рефлекторно, как слюна. Внутри же была лишь тихий шепот: «скорее бы все закончилось». — Давай, не проебись тут. И сопли подотри, – Джефф приложил холодный корпус телефона к ее уху, придерживая его с почти медицинской аккуратностью. Собственные руки Коктс, онемевшие и побелевшие от плохого кровотока, были намертво прикручены веревкой к деревянным прутьям изголовья. Этот ритуал повторялся изо дня в день, всегда в сумеречные, предвечерние часы. Такова была его воля и его стратегия – в полумраке надежды таяли быстрее. В трубке зазвучали длинные, монотонные гудки. Каждый из них отдавался в виске учащенной пульсацией. Хелен боялась, что Смит не поднимет трубку еще больше, чем его ответа. Ибо молчание означало бы непредсказуемость, а непредсказуемость Джеффа была хуже любой, самой жестокой, но ожидаемой боли. — Слушаю, – прозвучал сонный, раздраженный голос. И в этот миг в сознании Хелен, как вспышка, родился план. Крикнуть. Выпалить все в одном, сдавленном крике: «Помоги! Я в заложниках!». Ее смерть стала бы веским аргументом. Самый громкий, последний аргумент в ее карьере. Ее похоронят с почестями, начальник произнесет пафосную речь, а Дарен положит на гроб ее служебный жетон… Джефф в это время стоял у окна, отодвинув край тяжелой занавески, и смотрел в непроглядную тьму за стеклом. Его профиль казался задумчивым, почти отрешенным. Да, это был шанс. Единственный и последний. — Извините, что так поздно беспокою, – ее собственное горло предательски сжалось, вынуждая сдавленно кашлять. — Разболелась. Температура, озноб… не было сил позвонить раньше. Ничего, если уйду на больничный? – Детектив перевела взгляд на Джеффа. Тот, почувствовав ее взгляд, обернулся. И на его изуродованном лице расплылось странное, почти отеческое выражение гордости. Он любовался своим сломленным творением. — Да, конечно, все в порядке. Точно у тебя все спокойно? – этот вопрос от начальства, полный неподдельной заботы, вонзился в сердце острее любого ножа. — С семьей проблемы. Но в целом да. Отдохну, разберусь и примусь за ту тварь с новыми силами. Доброй ночи. – Хелен выдавила из себя улыбку, вложив в голос все остатки сил, чтобы он прозвучал тепло и обнадеживающе. Щелчок положенной трубки прозвучал как выстрел. И следующий удар, обрушившийся на ее и без того избитый бок, был его эхом. Удар пришелся чуть ниже ребер, вышибая воздух, заставляя мир на миг померкнуть. Она судорожно раскрыла рот, пытаясь вдохнуть, и в ушах зазвенело. — За оскорбление, – голос парня был спокоен. И тут же его ладонь, широкая и шершавая, легла на больное место, прижимая, будто пытаясь втереть боль обратно. — Метод кнута и пряника. Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Хелен лежала, пытаясь совладать с дрожью, пробивавшейся сквозь онемение. Боль была тотальной: она прожигала плоть, сковывала разум, выжигала душу. Это была боль от полной, абсолютной потери контроля. Джефф вернулся с бутылкой. Старый, дорогой коньяк, который она копила на день своей защиты диплома, на повышение, на что-то светлое. Теперь он болтался в его руке, как простая водка. Джефф плюхнулся на край кровати, не снимая массивных, испачканных грязью берцев. Эти сапоги истоптали каждый сантиметр ее дома. Они принесли с улицы частицы чужой земли, пыль, микробы. Чистоплотность, воспитанную в Хелен с детства, воротило от этого. Ее постель, всегда пахшая свежестью и лавандой, теперь впитала запах пота, крови, земли и смерти. На этих простынях лежали трупы животных и теперь лежал маньяк. — Руки-то не отсохли еще? – Джефф поставил бутылку на тумбочку, рядом с ее зарядкой для телефона. В его руке блеснул нож, не чищенный пару лет точно. Он разрезал веревку одним точным движением. — Ой, случайно, – он фальшиво ахнул, когда кончик ножа оставил на запястье Коутс тонкую, алую черту. Она не шелохнулась, лишь медленно, преодолевая простреливающую боль, стала сгибать и разгибать онемевшие пальцы. Девушка размазала капли крови по коже, словно затирая улику, потом натянула одеяло до подбородка и легла на бок, лицом к нему, как того требовал ритуал. Она не видела его, но чувствовала чужой взгляд на своей коже, словно прикосновение холодного металла. Взгляд, который пил ее, поглощал. Лишь изредка он отрывался, чтобы сделать глоток из горлышка, и бульканье коньяка было единственным звуком, нарушающим тишину. — У тебя же есть где-то пристанище, кроме этого дома? – голос прозвучал хрипло. Детектив подбородком подобрала край одеяла. Его лицо не изменилось. Бледное, как полотно. Но глаза… его глаза стали стеклянными, пустыми, утонувшими где-то в глубинах собственного отравленного сознания. Дорогой коньяк делал свое дело. Джефф, не меняя выражения, швырнул недопитую бутылку в стену. Удар был глухим, бутылка отскочила и покатилась по полу, оставляя за собой янтарную лужу. Он не кричал, не злился - это был просто жест, лишенный эмоций, но оттого еще более пугающий. Затем он повернулся к Хелен, лег, повторив ее позу. Снова эта невыносимая, интимная близость палача и жертвы. — Очень догадливо. Он, как опытный дрессировщик, учуял смирение. Уловил, что последние баррикады в ее душе пали - она больше не была диким зверем. Она была прирученной, послушной собакой, и теперь нужно было лишь изредка подкреплять результат. — Поспи. И не задавай больше вопросов, – его голос обрел странную, мурлыкающую мягкость. И это повергало девушку в больший ужас, чем любая ярость. Эта смена масок, эта непредсказуемость была хуже прямолинейной жестокости. Логика, выстроенная на годах полицейской работы, давала трещину. Спать было страшно. Алкоголь мог развязать демонов, дремавших в нем. Каждая рана на ее теле, каждый синяк гудел в унисон, предупреждая об опасности. Но, присмотревшись, она увидела, что его дыхание стало ровным и глубоким. Парень спал. Так беззащитно, так доверчиво распахнулся перед ней, словно и в мыслях не допуская предательства. А она и не думала об этом. Даже сейчас, когда ее руки были свободны, а он уязвим. И Джефф, казалось, знал это, чувствовал это на каком-то животном уровне. И если Хелен все же сбредит, парень окажется быстрее и нанесет последний удар. Коутс разглядывала его в полумраке. Темные, почти черные веки, тяжелые, с синеватым отливом. Шрамы на них были похожи на высохшие реки. Ее потянуло ближе, не из жалости, а из того самого проклятого профессионального интереса, который когда-то привел ее в полицию. Инстинкт криминалиста, изучающего объект. И Хелен смотрела, и понимала, что острота отвращения притупилась. Его лицо стало просто лицом - уродливым, да, но привычным. «Красота в глазах смотрящего», но Джефф насильно перекраивал ее реальность, навязывая свое видение мира, где он был ее всем. И самое чудовищное заключалось в том, что ее разум, изможденный и сломленный, начинал с этим соглашаться. В этой тишине, под его тяжелым дыханием, рождалась новая, ужасающая норма.