dodder

      Четыре дня они двигались на юго-восток, к карантинной зоне, которая теперь казалась Визерису таким же мифом, как и прежняя жизнь. Дрого все так же почти не разговаривал с ним.       Это было странное молчание — не то злое, наказательное, каким мужчина награждал его раньше за особенно вопиющие проступки. И не то вынужденное, когда вокруг рыскали ходоки и каждый лишний звук мог стоить жизни. Нет, это было другое. Осторожное. Будто Дрого боялся сказать что-то лишнее. Или услышать ответ. Визерис не понимал, что хуже.       Раньше он знал правила. Раздражаешь Дрого — получаешь подзатыльник. Истеришь — можешь схлопотать сильнее, пощёчина как привычный метод. Сделал что-то действительно опасное — тебя встряхнут как тряпичную куклу и прочитают лекцию. Больно, унизительно, но понятно.       Сейчас же он брёл по разбитым тротуарам, спотыкался о камни, задыхался в противогазе, а Дрого просто шёл впереди и иногда оборачивался. Без слов. Без жестов. Только взгляд — быстрый, колючий, и снова вперёд.       Визерис начал сходить с ума от этого взгляда. Ему казалось, что в нём было что-то новое. То, что он не мог прочитать. И от этого становилось ещё страшнее, потому что неизвестность всегда пугала его больше любой угрозы.       Когда Дрого злился — Визерис знал, чего ожидать. Боль, унижение, потом забвение. Когда Дрого становилось плевать — он просто игнорировал юношу, и это было даже легче, потому что можно было провалиться в собственную жалкую пустоту и не вылезать. Но сейчас мужчина смотрел на него так, будто видел впервые. Или будто видел кого-то другого.       На пятый день скитаний они наткнулись на реку. Визерис сначала не поверил своим глазам. Вода — настоящая, текучая, а не та мутная жижа из пластиковых бутылок. Она блестела на солнце, и от этого зрелища у него перехватило дыхание.       Дрого остановился на берегу, снял противогаз, прищурился. Потом огляделся — оценивающе, привычно выискивая угрозу. — Можно умыться, — сказал он. Первые слова за несколько часов. Голос звучал хрипло, будто мужчина сам отвык от собственной речи. — Вода чистая. Без трупов. Долго не задерживайся, без противогаза максимум двадцать минут.       Визерис не стал ждать второго приглашения. Он сорвал защиту с лица, упал на колени у самой кромки и зачерпнул воду ладонями. Холодная. Боже, какая же она холодная. Он пил жадно, расплёскивая на грудь, на подбородок, и не мог остановиться, пока лёгкие не взмолились о воздухе.       Дрого стоял рядом, не двигаясь. Просто смотрел, как Визерис пьёт. Ему будто действительно было любопытно. — Не пей много, — сказал он наконец. — Иначе вырвет.       Визерис послушался. Откинулся на пятки, вытирая рот тыльной стороной ладони. Вода стекала по шее запазуху, и он вздрогнул от холода, но это было приятно. Чисто. Почти как в той жизни, где можно было просто открыть кран и не думать, отравишься ты или нет.       Он посмотрел на Дрого. Тот стоял к нему в профиль, и солнечный свет падал на его лицо, высвечивая глубокие морщины вокруг глаз, седые нити в тёмных волосах, шрам на подбородке — старый, давний, ещё с тех времён, когда мир был другим.       Визерис поймал себя на мысли, что впервые за несколько дней рассматривает мужчину без страха. Просто видит его. Уставшего, грязного, но всё ещё опасного. И почему-то эта мысль не вызвала привычного отвращения к себе. Он тут же одёрнул себя. Слишком опасно было позволять себе такие расслабленности. — Иди, — кивнул Дрого куда-то в сторону, за густые кусты. — Справь нужду и умойся нормально. Я покараулю.       Визерис открыл рот, чтобы спросить «а ты?», но передумал. Не его дело. Он просто поднялся, пошёл туда, куда указали, и только когда скрылся за зелёной стеной, позволил себе выдохнуть.       Вода и правда была холодной. Он разделся по пояс, набрал в ладони и ополоснул лицо, шею, плечи. Грязь текла ручьями, обнажая бледную кожу — слишком бледную, почти прозрачную, с синими прожилками вен. Визерис посмотрел на свои руки. Худые. Слабые. Не мужские — так, наброски, которые природа не удосужилась доделать.       Он вспомнил руки Дрого. Широкие, крепкие, с длинными пальцами и твёрдыми ладонями. Руки, которые могли убить. Которые уже убивали. И которые держали его за шею, прижимая к комоду. Визерис резко выпрямился, встряхнул головой.

Не думать. Не вспоминать. Не чувствовать. Забыть.

      Он торопливо натянул грязную футболку, застегнул штаны и вернулся к берегу, стараясь выглядеть спокойным. Дрого стоял на том же месте. Даже не обернулся. — Теперь ты, — сказал Визерис. Голос прозвучал ровнее, чем он ожидал.       Мужчина молча снял рюкзак, положил на землю, только после пошёл в кусты. Не сказал «смотри в оба». Не попросил «не уходи». Просто исчез за ветками, оставив Визериса одного. Юноша сел на траву, положил руки на колени и уставился на воду.       Раньше он боялся оставаться без Дрого. Панически, до дрожи в коленях, до кома в горле. Потому что без него он был никем — беспомощным щенком, которого разорвут в первую же ночь. Но сейчас страх притупился. Или Визерис просто устал бояться. Кажется что-то сломалось внутри после той ночи в квартире. Он не знал. И не хотел знать.       Дрого вернулся быстро. Меньше чем через десять минут. Волосы мокрые, лицо чистое, даже щетина стала аккуратнее — видимо, тоже ополоснул. Визерис бросил быстрый взгляд и отвернулся, делая вид, что рассматривает противоположный берег. — Есть хочешь? — спросил Дрого, открывая рюкзак.       Визерис кивнул. Есть хотелось всегда. Постоянное, ноющее чувство голода стало таким же привычным, как тяжесть в ногах или сухость в горле.       Мужчина протянул ему половину сухаря и кусок вяленого мяса — непонятно какого животного, но съедобного. Визерис взял, стараясь не касаться чужих пальцев. Разжевал. Проглотил. Не почувствовал вкуса.       Они ели молча. Дрого сидел на корточках, откусывал от своего сухаря маленькими кусочками и жевал медленно, экономно. Визерис пытался подражать, но проглатывал слишком быстро, и еда застревала в горле, приходилось запивать водой. — Мы близко, — сказал Дрого, когда закончил. — Неделя. Если повезёт. — Если повезёт, — повторил Визерис. Голос прозвучал горько. — А если нет? — Если нет — будем искать другой путь. — Дрого пожал плечами. — Карантинных зон несколько. Не обязательно сразу в эту. Можно передохнуть и отправиться дальше.       Визерис хотел спросить, что будет, если они не найдут ни одной. Если везение закончится совсем. Но ответ был слишком очевидным, чтобы задавать вопросы. Он просто кивнул и уставился в землю.       После обеда они снова двинулись в путь. Дрого шёл быстрее обычного — то ли торопился, то ли хотел согреться. Визерис едва поспевал за ним. Голод и отсутствие нормального сна делали свое дело — юноша несколько раз чуть не падал без сил. Но мужчина не замедлялся. И не оглядывался.       К вечеру небо затянуло тучами, и стало темнеть раньше обычного. Дрого нашёл полуразрушенное здание — бывший склад или гараж, Визерис не разобрал. Внутри пахло ржавчиной и сыростью, но было сухо. И безопасно. — Здесь переночуем, — сказал Дрого, осмотрев углы. — Завтра рано встаём.       Визерис кивнул. Он уже не ждал от этой ночи ничего хорошего. Они устроились в противоположных углах — Визерис на груде тряпья, которое нашёл в ящике, Дрого на голом бетоне, положив под голову рюкзак. Топорик как обычно лежал рядом с вытянутой рукой. Уже привычка.       Темнота навалилась быстро. Без окон в здании было совсем темно, хоть глаз выколи. Визерис опустил веки, но сон не шёл. Он слушал дыхание Дрого — размеренное, глубокое, спокойное. Мужчина умел засыпать в любых условиях. Ещё один навык выживания, которого у Визериса не было.       Он лежал и думал о том, что когда они доберутся до карантина, всё изменится. Там будут другие люди. Правила. Может быть, даже какая-то работа. Он сможет отделиться от Дрого. Уйти. Забыть.

Сможет ли?

      Он вспомнил, как мужчина отбивал его от ходоков. Как тащил на себе, когда у Визериса подкашивались ноги. Как кормил из своих запасов, хотя мог оставить всё себе. Как смотрел на него сегодня — тем новым, странным взглядом. Юноша перевернулся на другой бок, сжался в болезненый комок.       Он не хотел думать об этом. Не хотел чувствовать эту липкую, тошнотворную благодарность, которая смешивалась с ненавистью и страхом, и превращалась во что-то третье, безымянное и пугающее. Но мысли лезли, как черви, сквозь все барьеры. Он вспомнил Дейенерис.       Сестра всегда была его любимицей. Единственная, кто защищал его в детстве от гнева мачехи. Она была той, кто плакала, когда отец отправил Визериса в очередную «школу дисциплины». Когда все говорили, что из него ничего не получится и проще бросить этот сорняк на произвол судьбы… именно ее помощь смогла вернуть его из бездны тяжелых зависимостей. Она верила в него. Всегда. Даже когда он сам в себя не верил. А потом появился Дрого.       Визерис не знал точно, что между ними было. Сестра не рассказывала. Но он видел, как она смотрит на этого человека — с восхищением, с надеждой, с чем-то ещё, что Визерис не смел называть. И видел, как Дрого смотрит на неё. Как сейчас смотрит на него самого…

      

Визерис резко сел, обхватив колени руками.

Нет. Нет, нет, нет. Это бред. Он просто сходит с ума от голода и страха. Дрого не… Он не может… Он не…

— Не спится? — Голос Дрого раздался из темноты, и Визерис вздрогнул. — Просто… — Он замолчал, не зная, что сказать. — Просто, — повторил Дрого. Без насмешки, скорее устало.       Наступила тишина. Долгая, тягучая, как патока. Визерис чувствовал, что мужчина смотрит на него, хотя не мог видеть в темноте. Просто знал. По мурашкам на коже. По тому, как волосы на затылке встали дыбом. — Ложись, — сказал Дрого наконец. — Завтра тяжелый день.       Визерис послушался. Лёг на спину, уставился в черноту потолка. Дрожь не проходила. Но теперь она была не от холода. Он закрыл глаза и попытался представить, что находится где угодно, только не здесь. В своей старой комнате. В машине, которую разбил год назад. В постели какой-нибудь дешёвой девки, купленной на отцовские деньги. В баре — пьяный и обкуренный.       Но реальность возвращалась снова и снова. Бетон под спиной, смрад в ноздрях. И мужчина в двух метрах, чьё дыхание сбивалось в такт его собственному. Или ему только казалось? Визерис не знал.

Он не знал уже ничего.

      Утром они проснулись от шума. Кто-то — или что-то — возилось снаружи, царапало металл, тихо рычало. Визерис очнулся мгновенно, сердце заколотилось где-то в горле. Дрого уже стоял на ногах, топор в руке, лицо напряжённое. — Сиди тихо, — прошептал он и двинулся к выходу.       Визерис замер, вжавшись в стену. Каждая секунда растягивалась в вечность. Он слышал шаги Дрого — осторожные, почти бесшумные. Потом скрежет — мужчина приоткрыл дверь. Потом звук удара. Короткий вскрик. И тишина.       Сердце Визериса пропустило удар. Он хотел позвать, но не мог выдавить ни звука. Через минуту дверь открылась, и в проёме показался Дрого. Рукав порван, на щеке свежая царапина, но в остальном цел. — Пёс, — сказал он, вытирая топор о штанину. — Бродячий. Ушёл.       Визерис выдохнул так громко, что Дрого усмехнулся. Первая усмешка за несколько дней. Короткая, почти незаметная, но Визерис её увидел. — Собирайся, — бросил мужчина. — Надо валить, пока он не вернулся со стаей.       Визерис вскочил, натянул рюкзак, противогаз. Пальцы слушались плохо, но он справился. Когда они вышли на улицу, солнце только начинало подниматься, и смог ещё не сползся к земле. Дрого пошёл быстро. Ещё быстрее, чем вчера. Визерис бежал за ним, спотыкаясь, задыхаясь, но не отставал. Страх придавал сил.       Они шли час. Два. Три. Четыре.       Когда солнце поднялось высоко, и смог начал сгущаться, Дрого свернул в подворотню, вывел их к какому-то подземному переходу. — Здесь отсидимся, — сказал он, спускаясь вниз. — До вечера.       В переходе было темно и сыро. Стены покрыты граффити — старыми, ещё до катастрофы. Кто-то написал красной краской «МИРА НЕТ», и Визерис почему-то уставился именно на эти слова.

Мира нет.

      Он опустился на корточки, прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Рядом сел Дрого. Ближе, чем обычно. Визерис чувствовал тепло его тела через ткань куртки. И запах — пот, кровь, железо. Мужской запах. Грубый. Пугающий. И почему-то успокаивающий. Визерис ненавидел себя за это.       Он открыл глаза и посмотрел на Дрого. Тот сидел, откинув голову к стене, и смотрел в потолок. Профиль чёткий, резкий, хищный. — Почему ты согласился? — спросил Визерис вдруг. Голос прозвучал хрипло, неожиданно даже для него самого.       Дрого повернул голову, посмотрел на него. В полумраке глаза казались почти чёрными. — Что? — Вернуться. Рисковать. — Визерис сглотнул. — Папа заплатил? Или… что-то другое?       Дрого молчал долго. Так долго, что Визерис уже пожалел о своём вопросе. — Дейенерис попросила, — сказал мужчина наконец, и отвернулся.       Визерис замер. Он знал. С самого начала. Но услышать это вслух — было по-другому. Больно. Почему-то очень больно, хотя он не должен был удивляться. Не должен был надеяться, что Дрого вернулся ради него самого. Конечно, из-за неё. Всегда из-за неё. — Она… — начал Визерис и замолчал, боясь услышать страшное. — Она жива, — сказал Дрого, не глядя на него. — Дожидается нас в карантине, там же где и твой отец.       Визерис кивнул, хотя мужчина не мог этого видеть. В груди разрасталась странная пустота. Смесь колючей ревности и обиды. Он думал, что Дрого защищает его, потому что он — Визерис. Потому что он нужен. Потому что без него Дрого будет один в этом аду. А оказалось — просто обещание. Данное женщине.       Визерис сжал пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Он не знал, что сейчас чувствует. Злость? Да. Обиду? Тоже. Но под ними — глубже, темнее — пульсировало нечто иное. Что-то, похожее на желание доказать, что он не просто «просьба сестры». Что он — это он. И он тоже чего-то стоит. Даже если сам в это не верил.       Дрого молчал, и тишина между ними стала тяжёлой, почти осязаемой. Визерис закрыл глаза и прислонился затылком к стене. Он не хотел думать о Дейенерис. Не хотел представлять, как Дрого обнимает её. Как смотрит на неё. Как целует — если вообще целовал. От этих мыслей становилось тошно. Но они лезли. Как паразиты.       А потом, сквозь шум в ушах, Визерис услышал, как Дрого тихо, почти неслышно, произнёс: — Ты похож на неё.       Сердце остановилось. Визерис открыл глаза, повернул голову. Дрого смотрел прямо на него. В темноте трудно было разобрать выражение лица, но Визерис чувствовал — что-то изменилось. Сломалось. Или наоборот — встало на место. — Что? — выдохнул он.       Дрого привычно молчал. Потом покачал головой, усмехнулся — горько, устало — и отвернулся. — Ничего. Забудь.       Но Визерис не забыл. Он сидел в темноте и повторял про себя эти три слова снова и снова.

Ты похож на неё.

      И он не знал, что чувствовать. Оскорбление это или… или нечто иное. То самое, чему он боялся дать имя. Он посмотрел на Дрого. Мужчина сидел неподвижно, глядя в одну точку. Руки сжимали лямки рюкзака. Сильнее, чем оно требовалось.       Визерис отвернулся первым. Но дрожь в коленях не прошла. И он знал — теперь уже точно — что этой ночью вновь не уснёт.