alone with you

      Это похоже на космическую шутку, на подготовку к очень разочаровывающему финалу, когда Аарон толкает первую попавшуюся на глаза подпертую дверь и, спотыкаясь, останавливается внутри церкви. Он, честно говоря, почти смеется. Он мог бы так и сделать, если бы все еще не чувствовал, что его вот-вот стошнит. Это просто чертовски идеально.       Парень, переживающий гей-кризис, заходит в церковь...       Добавьте к этому тот факт, что он сбежал с черного хода «Райских Сумерек», дружелюбного к педикам бара, только для того, чтобы оказаться здесь, и Миньярд уверен, что за его счет можно сделать как минимум пару хороших выпадов.       Он оглядывается, но в церкви пусто, тихо и темно, если не считать оранжевого света уличных фонарей, просачивающегося сквозь окна. Ему кажется неправильным находиться здесь так поздно ночью, как будто он нарушает какое-то священное правило. Возможно, он на самом деле нарушает закон, если это место технически закрыто для публики, но дверь была приоткрыта, и никто пока не пришел накричать на него — всё это веские причины для взлома и проникновения, которые определенно подтвердятся в суде.       Однако в данный момент Аарон действительно не может найти в себе сил, чтобы хоть немного подумать. Он все еще слышит грохочущие басы музыки в своих ушах, все еще чувствует, как пот стекает по затылку, а руки скользят по бедрам. Большие руки, которые посылали крошечные электрические разряды вверх и вниз по его позвоночнику. Руки, одна из которых была покрыта грубыми шрамами, которые сверкали серебром в свете разноцветных ламп.       Блондин волочит ноги к ближайшей скамье и садится с небольшим облачком пыли, которое щекочет ему нос и заставляет слезиться глаза. Он наклоняется вперед, прижимается лбом к деревянной обивке сиденья перед собой и закрывает глаза. Он не молится — он перестал это делать много лет назад, еще до того, как перестал ходить в церковь. Он просто думает. Думая и чувствуя: стараясь вообще ничего не думать и не чувствовать, но все равно думая и чувствуя.       Церковь дает некоторое облегчение от проблем, от которых он буквально только что сбежал — или, скорее, от проблемы; это чертовски необычно, поскольку все его проблемы можно отнести к чему-то одному. Сидеть здесь, окруженный сухим запахом старых сборников гимнов и полироли для дерева, кажется, по крайней мере, знакомым, хотя он пытается сохранить воспоминания о церкви — духи его матери, чересчур сладкие в жарком, душном здании, смешивающиеся с застоявшимся запахом сигарет; голос его дяди Лютера, чистый и праведный, проповедующий о семье и прощении, в то время как его собственный сын находился на другом конце страны, отвергнутый и пристыженный за свой «нечистый» образ жизни — на расстоянии вытянутой руки. Последнее, что ему сейчас нужно, — это еще больше болезненных воспоминаний и сбивающих с толку чувств. Вместо этого он просто сидит в тишине, пытаясь унять дрожь в руках.       Аарон не слышит, как открывается дверь, он слишком погружен в свои мысли, но парень слышит, как она закрывается с глухим стуком. Он вскидывает голову, ожидая увидеть расстроенного священника, готового выгнать его с угрозой вызвать полицию, или, может быть, пожилую даму с тростью. По его опыту, в церквях таких много, и они всегда охотно пускают в ход свои трости, когда сочтут нужным.       Кевин стоит возле двери, через которую вошел сам Аарон, и выглядит таким потрепанным, каким Миньярд его еще никогда не видел. Его волосы торчат под странными углами, а его клубная одежда слегка помята, рубашка расстегнута с одной стороны, и выглядит так, словно кто-то отчаянным движением вытащил ее у него из брюк.       Где Аарон отчаянным движением вытащил ее из штанов. Боже.       Блондин снова наклоняет голову вперед, достаточно сильно, чтобы звук удара его черепа о скамью разнесся по церкви. Он зажмуривает глаза — пытается игнорировать Дэя, как он всегда это делает, притворяясь, что его даже нет в комнате, представляя его уродливой, задумчивой лампой, — но это не так просто, как было раньше. Это было достаточно тяжело после разговора на парковке много месяцев назад, когда образ того, как Кевин смотрел на него, «у тебя зеленые глаза», возникал в голове Аарона всякий раз, когда нападающий был рядом, и, честно говоря, когда его тоже не было рядом.       Сейчас это почти невозможно. Теперь, когда Аарон знает, каково это — провести руками по этой черной копне волос, и каково это — чувствовать, как он прижимается к его спине, к его груди, такой твердой и упругой, чувствовать биение его сердца под своей ладонью.       Блять.       Аарон сжимает колени, впиваясь ногтями в джинсовую ткань.       Он слышит приближающиеся приглушенные шаги, чувствует, как скамья сдвигается, когда Кевин садится рядом с ним на небольшое пространство, оставшееся между ним и концом скамьи, его бедро полностью прижимается к бедру Миньярда.       Эта точка соприкосновения плюс его запах — одеколона, пота и алкоголя — почти невыносимы. Аарон задерживает дыхание, чтобы не совершить какую-нибудь глупость, например, протянуть руку, следуя за эхом пульса Дэя, где он чувствует, как тот прижимается к нему от колена, вверх по бедру, к сердцу. Он смог бы это почувствовать, услышать. Здесь нет музыки, под которую можно танцевать или заглушать звуки его мыслей, нет толпы, в которую можно броситься, когда всё становится слишком реальным. И так бы и было, если бы все продолжалось так, как было, потому что на мгновение, когда Кевин навис над ним (всегда, блять, нависал), положив руки на бедра блондина, показалось, что он почти наклонился, как будто собирался это сделать...       Кевин испускает долгий вздох через нос.       — Итак, я полагаю, это означает, что мы не собираемся говорить об этом.       Аарон наклоняет голову, чтобы посмотреть на него. Обильное количество алкоголя — вероятно, достаточное, чтобы серьезно подорвать запасы «Райских Сумерек» — сделало Кевина податливым, как тесто для расстойки хлеба, теплым и расширяющимся, он ссутулился на сиденье, раздвинув бедра, откинув голову на спинку скамьи, его горло было выгнуто дугой и открыто, гладкая кожа спускалась к открытому вороту его рубашки, застегнутой на все пуговицы.       Миньярд подавляет абсурдный комок смеха, снова поднимающийся у него в горле, но его плечи все равно трясутся.        Блять.       Блять.       Блять.       Кевин чуть приподнимает голову и, прищурившись, смотрит на него. Аарон обхватывает голову руками и прижимает пальцы к глазам, пока не видит звезды.       — Нам не о чем говорить, — говорит он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно.       Повисает пауза. Затем:       — Хорошо.       Блондин садится, глядя на него. Изменение положения делает еще более очевидным, насколько близко они сидят, теперь все стороны их тел прижаты друг к другу, плечо к бедру, колено к колену. (Они не оставили места для Иисуса.) Глаза Кевина закрыты, черные крылья ресниц отбрасывают легкую тень на его раскрасневшиеся скулы.                   — Ничего не случилось.       Глаза Дэя не открываются.       — Хорошо.       — Хорошо.       Аарон снова поворачивается лицом к фасаду церкви, скрещивает руки на груди и, как следствие, упирается локтем в бок Кевина, что, похоже, его не беспокоит. Миньярду показалось бы, что он почти спит, если бы не то, как он слегка покачивает коленом, задевая их скамью.       — Ты пытался поцеловать меня.       Аарон прижимает язык к зубам, как только произносит эти слова, жалея, что не может выхватить их из воздуха и запихнуть обратно в рот.       Кевин приоткрывает один глаз, а затем с немалым усилием выпрямляется. Он наклоняется вперед, широко расставив ноги, кладет предплечья на колени, сцепив ладони между коленями.       — Я думал, ты не хочешь говорить об этом.       — Но ты же это сделал.       У блондина очень пересохло в горле.       — Попробуй поцеловать меня.       Дэй смотрит на него, волосы падают ему на глаза — в глазах невозможно что-либо прочесть.       — Я не думал, что ты гей.       — А я нет, — говорит Кевин. На его лбу пролегла маленькая озадаченная морщинка. — Или, по крайней мере, не до конца, я думаю.       Не до конца?       — Ты когда-нибудь...? — Аарон сопротивляется желанию взглянуть на огромную картину с изображением Марии Магдалины на стене за головой Кевина. — ...с парнем?       Кевин медленно опустил взгляд на свои руки.       — Да, — медленно произносит он, — в Гнезде.       Миньярд ничего не может поделать с тем, что это предложение возбуждает его любопытство — его уши практически навостряются в надежде, что Кевин уточнит.       Он не.       Кевин редко рассказывает о своем пребывании в замке Эвермор в интервью или на пресс-конференциях, хотя он провел там больше половины своей жизни. Ему стоит сейчас что-то сказать, даже если это всего лишь расплывчатая фраза, даже если они одни. Аарон видит это в его глазах, поскольку какие бы воспоминания это ни вызывало, они становятся холодными и отстраненными, прорываясь сквозь прежнюю пьяную расслабленность.       Аарон заставляет себя разжать кулаки, проглатывая вопросы, застрявшие у него в горле. Он знает, каково это — не хотеть говорить об определенных моментах своей жизни, не только любить людей, которые, возможно, были не самыми лучшими, но и иметь дело с последствиями того, что все остальные вокруг тебя тоже это знают и хотят высказать свое мнение по этому поводу.       — Я не гей, — говорит Аарон после долгой паузы. — Вообще.       Кевин несколько раз моргает, прогоняя остекленевший взгляд. На его лице снова появляется слегка озадаченное выражение, но все, что он говорит, это:       — Хорошо.       В его голосе звучит скептицизм, но это, вероятно, потому, что всего пятнадцать минут назад Аарон заставлял его танцевать дабстеп.       — Мы были пьяны, — настаивает блондин, чувствуя себя все более безумным. — Это были просто танцы.       — Танцы.       — Да.       — Я не настолько пьян.       В голосе Кевина звучит вызов, Аарон практически слышит в нем вызов попытаться продолжить свои притязания. Он чувствует, как жар заливает его лицо, а паника подкатывает к горлу. Он заставляет себя остановиться и сделать глубокий вдох.       — Почему для тебя это не имеет большого значения? — спрашивает он.       Дэй небрежно пожимает плечами, это движение выглядит странно на нем, на ком-то, кто обычно идеален как картинка, с таким напряженным лицом, как будто ему все время засовывают палку в задницу. Этот Кевин совсем другой, тот, кого блондин раньше видел лишь мельком.       — Я не понимаю, в чем проблема, — говорит Кевин.       — До тех пор, пока это не повлияет на мою карьеру, это не имеет значения. Это просто секс.       Аарон не хочет обращать пристального внимания на то, как опасно сжимается его желудок при этих последних словах. Это просто секс. Он не хочет думать о том, что из этого следует, о возможном предложении. Он снова обращает свое внимание на переднюю часть церкви, его руки сжимают друг друга на коленях так крепко, что они слегка дрожат.       Почувствовав прикосновение к своей руке, он подпрыгивает. Он смотрит вниз, на скрюченные пальцы и серебристые шрамы, и следует за ними вверх, к лицу Кевина, его взгляд задерживается на губах Дэя, полных и розовых — в уголках рта блестит искорка, — прежде чем встретиться с ним взглядом.       Пространство между ними, лишенное Иисуса, внезапно кажется действительно очень маленьким, возможно, становясь меньше с каждой секундой, когда Кевин наклоняется к нему. Или, может быть, это Аарон, попавший на свою собственную орбиту с этим человеком, привлеченный, как мотылек к пламени; просто глупое существо, совершающее роковую ошибку, думая, что свет — это маяк, ведущий его в безопасное место, только для того, чтобы сгореть в огне и дыму.       Момент нарушается неприятным жужжанием, когда в кармане Дэя начинает звонить телефон, сильно вибрируя о деревянную скамью. Кевин отодвигается, чтобы достать устройство из своих обтягивающих штанов, а Миньярд отклоняется, пытаясь найти в своем мозгу какие-нибудь мысли, которые не имеют никакого отношения к губам Кевина или к тому, как близко Аарон снова был к тому, чтобы прикоснуться к ним своими.       Он сосредотачивается на происходящем разговоре, пока Кевин отвечает на телефонный звонок ровным голосом       — Да?       Блондин слышит, как в трубке звучит жестяная, статичная версия плейлиста EDM essential из «Райских Сумерек», но не может разобрать ни слова из того, что говорит человек — без сомнения, Эндрю, кто же еще?       Кевин протягивает руку и затыкает пальцем свободное ухо.       — Я просто вышел подышать свежим воздухом, — говорит он, говоря достаточно четко и громко, чтобы пустота церкви — и то, что их, вероятно, определенно не должно было там быть — снова стала очевидной. — Нет, все в порядке. Я сейчас возвращаюсь, не волнуйся.       О, кто-то волнуется, разве это не мило? Аарон почти закатывает глаза.       Кевин хмурится, его взгляд на секунду задерживается на Аароне, прежде чем отвести его в сторону.       — Нет, я его не видел. Хорошо. Ладно.       Он вешает трубку.       — Мать-наседка наконец-то заметила, что тебя нет, да? Он действительно теряет хватку.       Кевин игнорирует это и встает, убирая телефон в карман.       — Он будет ждать нас в машине.       Аарон шумно выдыхает, прежде чем подняться на ноги, отряхивая джинсы, а затем жестом показывает Кевину, чтобы тот выходил первым.       Они доходят до боковой двери, через которую впервые вошли в церковь, Миньярд наблюдает, как двигаются мышцы на спине Кевина, когда он следует за ним (всегда следует), и старается не чувствовать, что что-то выскальзывает у него из рук, как будто где-то был допущен неверный шаг, и это было не то, о чем он думал; случилось бы то, чего он хотел, и он не знает, как это исправить и должен ли он это делать. Затем Кевин, как раз когда он начинает открывать дверь, останавливается.       Аарон тоже останавливается, и не только потому, что Дэй загораживает выход. Он чувствует перемену в воздухе, как будто изношенный трос лифта, наконец, лопается под тяжестью, поэтому он ожидает этого — прыжка — когда Кевин внезапно поворачивается.       И тут Аарона загоняют в угол, подгоняют к ближайшей стене, прямо к картине с изображением Матери Марии. Он моментально оказывается заблокированным телом Кевина, его поднятыми руками, его ладони упираются по обе стороны от головы блондина. Сердце Аарона сжимается от напряжения в руках переговорщика по захвату заложников, когда брюнет наклоняется все ниже, ниже, достаточно медленно, чтобы Миньярд мог отстраниться, но он этого не делает. Потом Кевин целует его.       У Аарона даже не хватает такта замахать руками, застыть в панике или, если бы у него была хоть капля уважения к себе, оттолкнуть Кевина. Вместо этого он немедленно отдается поцелую. Он погружается в это, поднимая руки, чтобы вцепиться в рубашку Дэя, притягивая его ближе, пока они не оказываются так близко, как были на танцполе — но, очевидно, лучше, потому что вместо робких, скользящих прикосновений они поглощают друг друга, все притворство поддразнивания и нерешительности исчезает.       В этом поцелуе нет ничего робкого. Это немного неловко из-за разницы в росте, Кевин наклоняется, а Аарон напрягается, но они упорствуют, и Миньярд игнорирует боль в шее, чтобы сосредоточиться на том, какие мягкие губы у брюнета, какой горячий и влажный его язык, когда он скользит по его собственному. На вкус он напоминает водку и бесплатные орешки, которыми Роланд всегда угощает их группу.       Аарон слизывает соль со своих губ, проводит языком по небу Кевина, чувствуя ответный стон парня в своей груди. Затем Дэй втягивает нижнюю губу между зубами и прикусывает ее, и Аарон стонет, затаив дыхание. Возможно, он был бы смущен этим, всем этим, если бы у него остались хоть какие-то клетки мозга, но очевидно, что здравый смысл покинул его, потому что он немного раздвигает ноги, позволяя Кевину подойти еще ближе, пока его твердое, мускулистое бедро не соприкасается с бедрами Миньярда, и блондин не прижимается к нему, стремясь к большему. Больше контакта, больше трения.       Кевин прижимается к нему, одновременно ослабляя давление и усиливая его, и у Аарона вырывается еще один сдавленный звук, поглощаемый ртом Дэя, когда он продолжает целовать блондина, как будто точно знает, что делает, как будто он планировал это в своей голове, просчитывая наилучшие способы заставить. Колени Аарона слабеют, а сердце бешено колотится в груди. Когда парень разжимает кулаки, чтобы провести ладонями по широким плечам и мускулистой груди Кевина через рубашку, вниз к точеному прессу, который, как он знает, есть у брюнета, потому что он много-много раз видел их в рекламных кампаниях и журналах, он понимает, что, возможно, тоже немного заранее обдумал этот момент; может быть, представлял, каково это будет на ощупь, какие звуки будет издавать Кевин.       Он не разочарован, когда Дэй резко втягивает воздух, когда Аарон легонько проводит пальцами по открытой коже там, где из-за его отчаянного рывка рубашка Кевина полностью расстегнулась. Аарон наклоняет голову и запечатлевает поцелуй на щеке брюнета, чувствуя, как она изгибается под его губами. Он пытается игнорировать мыслящую часть себя, умную часть, которая наблюдает за разыгрывающейся сценой и, объективно, сходит с ума. И это, по сути, весь его мозг, поэтому он решает просто отключить его и продолжать делать все, что хочет его тело — а чего оно хочет, так это большего, большего, большего.       — Эй!       Они отстраняются друг от друга, как будто их ударило током: Кевин отшатывается, а Аарон отдергивает руки, оба тяжело дышат, когда поворачиваются и видят пожилого мужчину в темном одеянии, выходящего из комнаты в задней части церкви со стопкой книг в руках.       — Вам не следует здесь находиться, — расстроенный священник, выходящий на сцену справа, требует уйти.       Удивительно, но Аарон первым начинает действовать, вероятно, потому, что его мозг все еще наполовину отключен, и поэтому он действует исключительно на инстинктах. Дэй, выглядящий взъерошенным, розовым и виноватым, как грех, начинает открывать рот, как будто собирается попытаться объяснить — идиот,поэтому Миньярд хватает его за руку и тащит к двери, прежде чем отец Кокблок успевает достаточно хорошо их рассмотреть, чтобы дать описание полиции. Все, на что может надеяться Аарон, — это на то, что полутемная комната и сорок футов скрывали их настолько, что он, по крайней мере, не узнал в одном из них звезду спорта национального колледжа.       Воздух в переулке прохладный и влажный, и на разгоряченную кожу блондина словно вылили ведро воды. Он отпускает руку парня и делает несколько глубоких шагов к выходу из переулка, где тот выходит на улицу, пытаясь осмыслить то, что только что произошло.       Это был одноразовый случай. Они просто снимали напряжение с дороги. Это никогда больше не повторится. Это было просто для удовлетворения любопытства (хотя «удовлетворен» — не то слово, которое Аарон использовал бы для описания того, что он чувствует в данный момент). Это никогда больше не повторится.       Все это звучит слабо даже для него. Его кожа словно гудит, губы покалывает, внутренности ощущаются как внутри сушилки для белья, теплые, статичные и кувыркающиеся.       Когда он оборачивается, Аарон обнаруживает Кевина прямо за собой, тянущегося к нему, и он не пытается остановить его или оказать какое-либо сопротивление, когда Дэй прижимает его к кирпичной стене переулка и наклоняется, его дыхание овевает щеку Аарона, его губы касаются раковины уха. Дрожь, охватывающая Миньярда, распространяется по всему телу. Он винит в этом прохладный камень за спиной и быстро выступающий на висках холодный пот.       Он смотрит на лицо Кевина, когда тот откидывается назад; это стоическое лицо, которое можно увидеть на картинах рыцарей с мечами или на оборотной стороне монеты, но вместо этого появляется на обложках журналов и таблоидов. Он выглядит таким чертовски серьезным с этими длинными ресницами и родинкой, похожей на отпечаток пальца, прямо под левым глазом. Аарону хочется прижать к нему свой большой палец.       — Можно я приду к тебе в комнату сегодня вечером?       Аарон сглатывает. Может быть, ему и не следовало отключать свой мозг, но теперь уже слишком поздно.       — Ага, — его голос звучит грубо даже для его собственных ушей.       Улыбка Кевина — та самая самодовольная, которую он дарит после забитого гола на площадке, маленькая и самодовольная, всего лишь подергивание губ. Затем он отстраняется, отступает в сторону.       Миньярд делает глубокий вдох, прислоняясь спиной к кирпичу. Дэй приводит себя в порядок, заправляет рубашку обратно в брюки, приглаживает волосы и выглядит почти совершенно невозмутимым, когда выходит из переулка обратно на свет и исчезает за углом.       Аарон откидывает голову назад, его глаза находят безликое матово-черное небо над ним — и он знает, что если там, наверху, кто-то и смотрит вниз, то они определенно смеются.