Break my mind.

Время тянется мучительно медленно, когда он ожидает следующего сеанса. Каждое утро его будит не теплый солнечный луч, а очередной сон о тебе. Ты заражаешь его разум. Ты должна это знать. Потому что, когда ты прогуливаешься по базе, не обращаешь на него никакого внимания. Словно делаешь это нарочно. А, может быть, он просто выдумывает. Может быть, то, как ты смотришь на него, а затем быстро отворачиваешься, — всего лишь игры воображения. Возможно, он просто воображает то, как ты намеренно смотришь ему в глаза, только чтобы подразнить. Возможно, то, как ты проводишь пальцами по своей ключице, происходит в воображении. Или вверх по шее до тех пор, пока мягкие пальцы чуть ли не обхватят еще более мягкую шею. Возможно, ты вовсе не показываешь ему разительный контраст между невинной собой и дрянной. Может быть, его разум играется с ним. Заставляет чувствовать себя менее безумным и потерявшим контроль. И, возможно, он не игнорирует этот холодок в затылке всякий раз, когда думает, что ты похожа на него чуть больше, чем хотелось бы. Может быть, ему просто кажется, что ты с ним чем-то схожа. Кёниг чувствует себя потерянным, когда находится рядом с тобой. Тебя слишком много в его жизни. Это становится невыносимым. Ты внушаешь ему мысли, которые следует подавить, запихнуть в морозильник, опоясать цепями и скинуть в океан. Но будь он проклят за свое желание отдать контроль этим мыслям. Будь ты проклята за то, что дала ему тысячу причин это сделать. В последующие дни Кёниг пытается сосредоточиться на работе солдата. К счастью или к сожалению, операции и миссии в этом месяце проходят довольно спокойно. Это означает, что он всегда на базе, тренируется или гуляет. А это значит, что ты, личный терапевт солдат, всегда находишься слишком близко. Один из них, черноволосый, с заметным шрамом на груди и сигаретой в руке, сидел рядом с тобой. Близко к тебе. Мимолетные прикосновения и нежные улыбки пронзают самое сердце Кёнига. Что-то внутри его тела взбесилось от одного этого зрелища и еще больше от мысли о том, что тебя это абсолютно устраивает. Он не уверен, заметила ли ты, как пара голубых глаз устремляется на тебя каждые десять секунд. Но Кёниг клянется, что, когда он оглянулся, ты осмелела и начала прикасаться к парню в ответ. Если он сейчас закроет глаза, то в темноте все равно увидит, как ты поправляешь набедренную кобуру солдата. Если закроет уши, то сможет услышать, как адреналин пробегает по телу подобно бешеному биению сердца, направляясь прямо на юг. В воскресенье он видел тебя всего несколько минут. Ты разговаривала с одной из женщин—солдат. Кажется, твоей хорошей подругой. Она очень застенчивая. Он однажды работал с ней, и эта женщина почти ничего не говорила. Она способная, но ею легко манипулировать. Может быть, немного глуповата. Напрашивается вопрос: что ты с ней делаешь? Несмотря на то, что у него много проблем с общением, с дружескими отношениями он знаком. И все же, когда Кёниг наблюдает за вашим диалогом, ему вспоминается его и твое общение. Кошка и мышка; хозяин и марионетка; ты и он, он и ты. Этот резонанс сбивает с толку и раздражает. Ты еще больше возбуждаешь в нем интерес. И как-то на одном из сеансов Кёниг говорит: «Ты пугаешь, когда пытаешься казаться доброй». Т/И, ты — та, кого в литературе называют антитезой. В понедельник тебя нигде не было видно. Поверь, он искал: как потерявшийся щенок ходил вверх и вниз по лестнице, привлекая взгляды прохожих. Тебя нигде нет. Ему это не нравится. Откровенно говоря, ты делаешь много вещей, которые ему не нравятся. Но он не может понять, почему все равно ожидает, когда ты сделаешь то, что выведет его из себя. Была уже ночь, когда Кёниг наткнулся на твое спящее тело в «гостиной». Прямо там, на диване. Видит твои ноги, прижатые к телу и пряди волос, спадающие на лицо. Черт, выругался он, когда понял, что направляется к тебе. Ты выглядишь умиротворенной. Вроде как доступной, немного ранимой и хрупкой. Говорят, что глаза — самая интимная часть тела. Они все видят, все чувствуют и все показывают. Но ты спишь, ни на что не реагируешь и ничего не говоришь. Ничего, и все же ты снова заставляешь мысли Кёнига метаться. — Что ты делаешь со мной? — Кёниг бормочет что-то себе под нос и наклоняется, заглядывая тебе в лицо. Глаза — самая интимная часть человеческого тела, да? Нет, не совсем. Лично он может поспорить. Это руки. Когда руки касаются кожи, они разжигают огонь, который поселяется так глубоко в наших телах, что его просто невозможно потушить. Когда кто-то выплакивает свои горести, ему до боли хочется, чтобы к его щеке прикоснулась успокаивающая ладонь. Когда сердца разбиваются вдребезги, задача пальца — аккуратно собирать осколок за осколком. Когда раны высечены по всему телу, ответственность за заботу и устранение каждой из них лежит на руке. Когда чье-то отчаяние загоняет в ловушку, именно чья-то рука может обеспечить стабильность и помощь. Когда желание превращается в любовь, именно руки исследуют кожу и этап доверия. Руки ощущают нечто большее, чем просто текстуру, температуру или боль. Они нащупывают путь к чьей-то душе, позволяя им сокрушать ее, играть с ней, возвращать обратно или владеть ею. Это настолько интимно, насколько возможно. Итак, вот он стоит с подергивающейся рукой. Теперь думает о разуме как о белой круглой комнате с дверями по всему периметру. Каждый раз, когда ты с силой распахиваешь одну из них, что-то заползает внутрь. Другая эмоция или другая мысль, которая либо утешает, либо заставляет вернуться к больным мыслям. Обычно Кёнигу трудно заставить одну эмоцию коррелировать с другой. От этого такое чувство, будто они полностью выходят из-под контроля и барабанят в каждую дверь его разума. Но, Господи, когда ты рядом, все по-другому. Ты словно хватаешь все плохие эмоции в кучу и заставляешь их разом наброситься на него. Все больше и больше его охватывают плохие чувства. Его пальцы убирают несколько прядей волос с твоего лица. Твое дыхание падает на тыльную сторону его ладони, и это ошеломляет. Настолько завораживающе, что он удерживает себя от желания зажать тебе рот ладонью. Он хотел бы наблюдать, как твои легкие разрываются на части. Больные мысли пробуждаются для тебя, Т/И, и это нравится Кёнигу. Как бы то ни было, открылась еще одна дверь, и была пересечена еще одна граница. — Ты доведешь меня до смерти, — шепчет Кёниг. — Или, может быть, я стану твоей смертью, — он встает, несмотря на то, что каждая мышца и вена противятся и пытаются удержать его на месте. Кёниг уходит. Ему нужен холодный душ. Во вторник ты будто бы испытывала его. Он оказался в частном тренажерном зале Кортака с тобой. Еще только холодное утро. Большинство солдат тренируются на улице с инструктором по строевой подготовке. Из открытого окна до него доносятся резкие крики и приказы инспектора, но он не обращает на них внимания. Кёниг хочет сосредоточиться на выполнении своей обычной утренней рутины. К счастью, солдаты занимают тренажерный зал только с 5 до 6 утра, что позволяет ему тренироваться в одиночестве. Кроме того, его товарищи гораздо больше предпочитают тренировки на свежем воздухе, чем душную малобюджетную помойку, коей они называют тренажерный зал. Поставив сумку на пол, Кёниг встает на беговую дорожку и включает свой плейлист, чтобы снять напряжение. Это умиротворяет. Ему нравится усталость, которая накатывает на него после каждой тренировки. Ему всегда это нравилось, особенно потому, что он мог быть вдали от всех. И все же судьба распорядилась так, что женщина, которая досаждала ему, стоит рядом, прислонившись к дверному косяку, и просто наблюдает. Не анализирует, не в этот раз. Ты просто смотришь на него, и ему требуется добрых пять минут, чтобы заметить это. Когда он замечает, то вздрагивает, выключает тренажер и спускается вниз. — А ты ранняя пташка, да? — хихикаешь ты, и, Боже, если бы только военные не вдалбливали в его тело принципы и важность самодисциплины с первого дня, он бы вдалбливал тебя в грязный пол до тех пор, пока ты не перестала бы отличать пот от слез. Посмейся для него еще раз. Посей хаос на поле битвы его сердца. Для тебя нет никаких ограничений. Нет никаких мин, на которые ты могла бы наступить. Для тебя нет ничего, кроме четкого пути, который проложит для тебя Кёниг и который в конечном счете уничтожит его самого. — Я солдат. Это часть меня, — отвечает Кёниг, беря полотенце, чтобы вытереть влагу со своей кожи. Он наблюдает, как ты приближаешься к нему — ты, которая намного меньше его. Не только по росту, но и по комплекции. Знаешь, он мог бы сломать тебя одной рукой, если бы захотел. Мог бы разорвать твою кожу или причинить боль 32 различными способами, используя одну только иглу. Ты должна была быть немного напуганной, возможно осторожной… Но это не так. Черт возьми, ты просто мелкая негодяйка. Он не знает, как отнестись к тому факту, что ты не беспокоишься о своей безопасности. Не то чтобы он когда-нибудь по-настоящему причинил тебе боль; нет, дело не в этом. Он просто думает, что, скорее всего, так же ты относишься и к другим солдатам. — Ты пришла рано, — комментирует он, пытаясь упорядочить свои мысли. — Мне нужно было обговорить с боссом поведение одного из солдат. Не волнуйся, не тебя, — отвечаешь ты весело и игриво, но его тело напрягается. Какой яд ты впрыскиваешь в свои слова? От какого слова у него так онемел язык? — А должны были меня? — спрашивает Кёниг, пытаясь пошутить, но у него не получается. Тем не менее, ты никак на это не реагируешь. По крайней мере, так кажется. — Это ты мне скажи, — пожимаешь плечами и садишься на одну из скамеек. Ты хочешь разговора? Он не понимает. Но примет твое желание, чем бы оно ни было на самом деле. — Ты занимаешься спортом? — спрашивает Кёниг, прислоняясь к беговой дорожке. Старается игнорировать то, что его тело жаждет сесть рядом с тобой и почувствовать твое тепло. — Нет, не часто. Не думаю, что смогла бы продержаться в интенсивном режиме, — отвечаешь ты и смотришь на него сквозь ресницы. Черт возьми, не делай этого. Не испытывай его, ожидая, что он не позволит заманить себя в ловушку. — Сколько ты можешь жать лежа? Эти бицепсы выглядят так, словно ты мог бы задушить ими меня за минуту, — шутишь ты. Но это не похоже на шутку. Т/И, ты ужасная, ужасная дразнящая ебаная женщина. Все время играешь с ним, сохраняя при этом самое невинное выражение на своем хорошеньком, хорошеньком личике. Тем не менее, Кёниг наблюдает за твоим ртом, запечатлев твою улыбку в голове, прежде чем ответить: — Самое большее, на что я способен — это 130 килограмм. Кивнув, ты встаешь и направляешься к одной из скамеек для жима от груди, ожидая, что он последует за тобой. Кёниг делает это практически по привычке и ложится, наблюдая, как ты украшаешь штангу гирями, пока она не достигает 130 кг. — Я не знаю, смогу ли после тренировки, Т/И, — говорит Кёниг, немного волнуясь. Ты не отвечаешь и становишься рядом с его головой. Глядя на Кёнига сверху вниз, ты ловишь его взгляд, и ему хочется совершить прыжок веры. Если бы он приподнялся на скамейке, на которой лежит, мог бы просунуть голову между твоих ног. Какая ужасная мысль. — Если ты не можешь, я тебе помогу. Я ведь прямо здесь, не так ли? — Ты воркуешь, и твой взгляд опускается на его живот. Свободная рубашка плохо скрывает его тело, но изящно подчеркивает очертание пресса. Опускаясь еще ниже, видишь, как его ноги располагаются по обе стороны скамейки, заставляя его раздвинуть их и показать себя. Аппетитно. — Я не настолько слаба. Правда, — улыбаешься ты и возвращаешь взгляд к его глазам. — Это плохая идея, — бормочет Кёниг, но хватает штангу руками и медленно снимает ее со стойки. Держать его на весу труднее, чем он помнил. Он собирается положить ее обратно, как вдруг ты кладешь палец на холодный металл и нажимаешь вниз, не сводя с него глаз. — У тебя, как правило, много плохих идей, Кёниг, — комментируешь ты, и он резко выдыхает. Опасно. Почти теряет ощущения веса штанги в руках. Он пытается успокоиться и изо всех сил старается поднять планку, но чем больше он борется, тем больше давления рукой ты оказываешь. Он борется, и это видно. Но ничего не говорит. Он хочет всего этого. И в ту секунду, когда ты замечаешь, как его взгляд смягчается, и убираешь руку, он позволяет штанге придавить себя. Ты обхватываешь штангу руками и поднимаешь ее, чтобы медленно поставить обратно в стойку. Присев на корточки и прислушиваясь к его прерывистому дыханию, наблюдаешь, как поднимается и опускается его грудь. Ты видишь, как его бедра слегка приподнимаются, и приближаешься к его уху. — Будь осторожен, Кёниг. Не берись за то, с чем не можешь справиться, иначе это просто раздавит тебя. И вот так просто ты уходишь, оставляя его тонуть в одиночестве. Он тонет, черт возьми. Возможно, это должно было так закончиться. Поскольку все мысли заняты тобой. Все они собрались вместе и опрокинулись на него. Он хватается за живот и задерживает дыхание. Он тонет и не хочет выныривать, чтобы глотнуть воздуха. Он позволяет себе громко вдохнуть в ту минуту, когда входит в твой кабинет. Наступает следующий день — среда. Ты сидишь за столом, когда открывается дверь. Его ботинки глухо стучат по деревянному полу. Каждым шагом он словно что-то обещает. Ты смотришь вверх, поставив локти на стол и подперев подбородок ладонями. Кёниг чувствует, как твои глаза задерживаются на браслете, обернутом вокруг его запястья — том самом, который ты ему подарила, — и уголки твоих губ чуть ли не растягиваются в улыбке. — Садись, Кёниг, — спокойно говоришь ты. Он хочет, чтобы ты была рядом с ним. Рядом с ним, напротив него, вокруг него — в любом гребаном месте, но не за столом. Возможно, дело в жадности. Хотя быть жадным не так уж и плохо, когда речь идет о тебе. — Да, — решительно отвечает и садится в правый угол дивана. — Как у тебя дела? — спрашиваешь ты, возвращая свое внимание к документам на столе. Ты позволяешь своей ручке скользить по белой бумаге. Слова переплетаются друг с другом и становятся утомительными для твоих глаз, поэтому ты отталкиваешь бумаги и прячешь в ящик стола. Ты поднимаешь глаза и встречаешься с его глазами. Когда ты сосредотачиваешь свое внимание на нем, в животе у него начинают порхать бабочки. Боже, ему это нравится. Из-за этого он чувствует слабость в коленях. Запах твоих духов возвращает его мысли к спортзалу. И к твоей квартире. Черт возьми, у него встает. Запах твоей подушки, ощущение одеяла и тот факт, что твоя голова лежала на нем. Страх, который он почувствовал, когда ты опустила штангу, угроза, застывшая на твоих губах, когда ты приблизилась, ровный поток твоего дыхания, когда ты наклонилась, стоическое выражение лица, когда ты уходила… В каком хаосе он оказался. Оглядевшись, он берет подушку, чтобы положить ее себе на колени. — У меня все хорошо. Гребаная ложь. — Правда? — спрашиваешь ты, приподняв бровь и по-доброму улыбнувшись. Ты действительно пугаешь, Т/И. Кровь приливает к вискам, и он слышит звон в голове. Ты царапаешь стены его разума, которые были построены не для тебя. Понимаешь ли ты это? Кёниг прочищает горло и откидывается назад, уставшими глазами глядя на подушку. — Мой разум сейчас… блуждает, — наконец отвечает он. Только тогда ты встаешь, подходя к нему. — Где блуждает, Кёниг? Есть что-то такое в том, как ты это произносишь. В том, как ты голосом выделяешь каждую букву его имени. Может быть, он слишком сильно в тебе потерялся. У него в животе набухает комок, когда ты наклоняешься, чтобы налить ему стакан воды. Это заставляет задуматься, как долго ты можешь задерживать дыхание. Кёниг считает, что было бы весьма заманчиво окунуть тебя лицом в озеро. Он наблюдал бы за пузырьками, поднимающимися от твоей панической потребности в дыхании. Считал бы волны, образующиеся от легких движений твоей трясущейся головы. Или, может быть, ты была бы неподвижна, как мышь. Ты бы позволила ему подвести тебя к вратам рая, пока он трахает тебя? Или, возможно, к дьяволу, что утащит тебя в ад, когда ты сделаешь свой последний вдох? Должен ли он признаться в своих фантазиях, Т/И? Отвратительная правда или радужная ложь? «Мой разум блуждает на грани безумия. По отношению к тебе.» Это то, что ты хотела бы услышать? Или то, в чем он хочет признаться? Нет, как он может? Это было бы глупо, неразумно и безнадежно. Так что он этого не делает. — На меня оказывается некоторое давление. Скоро меня повысят до полковника. Не уверен, что справлюсь с руководством крупными подразделениями, — хрипит Кёниг. Ты наклоняешься ниже, чтобы наполнить свой бокал, и твоя рубашка чуть-чуть задирается. Достаточно, чтобы увидеть дюйм твоей талии. Тело Кёнига вжимается в подушку. Совсем чуть-чуть. Но даже это чуть-чуть — опасная территория. Будь ты проклята. — Ты когда-нибудь занимал руководящую должность? — ты протягиваешь стакан. Ваши руки соприкасаются. Нет, это делают твои пальцы. И он, блять, сжимает напиток так крепко, что чуть не разбивает стакан. Кёниг думает, что хотел бы его разбить. Это была бы возможность попросить тебя помочь привести его в порядок. Увидеть, как от этого твоя кожа покрывается багровым. Пусть это смущение опускается прямо тебе на живот и между ног, чтобы его последствия он использовал в качестве смазки. Ах, он болен. Ты ставишь свой стакан на стол и садишься в кресло. — Да, я возглавляю несколько миссий, — отвечает Кёниг, поднимая край ткани ровно настолько, чтобы был виден рот. Он подносит стакан к губам, и ты следишь за движением его адамова яблока. — Сними это, — предлагаешь ты. Нет, на самом деле приказываешь. Ему не нравится, как сильно пульсирует его член в ответ. Он едва отдает себе отчет, когда кулаком давит на подушку, чтобы немного ослабить напряжение. — Нет, — отвечает он, ставя стакан обратно на кофейный столик. Ты смотришь на него в ответ, пока он опускает ткань, но не замечаешь шрама, пересекающего его щеку. Кёниг чувствует себя неловко. В комнате царит напряжение, и он не знает, что с этим делать. Как будто неведомая опасность и предупреждение превратились в змей, кишащих на полу и подбирающихся к его ступням, вверх по ногам и к коленям. Они извиваются вокруг его плоти, перекрывают кровоснабжение и проникают под брюки, чтобы вонзить острые зубы в нежную кожу. Это посылает электрический разряд сквозь него, отдаваясь грохотом в костях и сбивая ритм сердца. Все это время ты смотришь на его тело. Так беспечно и явно, что ему хочется наброситься на тебя. Ты позволяешь своему взгляду блуждать по его бицепсам, и в комнате становится на десять градусов жарче. Ты проводишь воображаемыми руками вверх и вниз по его бедру, и диван кажется мягче, как будто тянет вниз и обволакивает тело. Ты скрещиваешь ноги, и гул в кабинете сливается в один отчетливый звук. Звук твоего и его дыхания переплетается, борясь за господство. Ты смотришь на подушку, потом на его кулак, лежащий на ней, потом на вздувшиеся вены, едва проступающие между его черной рубашкой и руками в перчатках. Тишина давит и разрушает вас. Эфемерные змеи отодвигаются от Кёнига, как будто он стал репеллентом. Вместо этого они двигаются к тебе и прижимаются к ногам. Какое зрелище. Ты смотришь на стакан. Наблюдаешь, как охлажденная вода темнеет под тусклым светом в кабинете, и возвращаешь свой взгляд на него. Ты улыбаешься, откидываешься назад, издаешь смешок и притягиваешь стакан к себе. — Ты можешь снять мою наволочку, но не свой капюшон? Блять.