Break my mind.

Знаете, любимым занятием Кёнига в детстве были прятки. Каждую субботу его мать выделяла немного времени из своего рабочего режима только чтобы поиграть с ним. Он был счастливым ребенком, который имел чистый порыв к приключениям, любил природу и исследования всяких вещей. И понятно, почему их вариант игры в прятки был скорректирован под его увлечения. Он не прятался в каком-нибудь укромном месте. Нет. Его мать расставляла по дому несколько игрушек или сладостей. Его миссия? Найти их, украсть и не дать ей поймать его. Чтобы упростить процесс, каждая мишень выделялась красным цветом. Это было весело. Кёнигу нравилось бегать по их уютному дому, прокрадываться вверх и вниз по лестнице, всегда прислушиваясь к легким шагам. Когда мог, просил своего отца прикрыть его. Пусть обнимет маму, пока Кёниг тихонько пробирается в их спальню, чтобы найти еще одну красную шоколадку, спрятанную в коробке из-под обуви. Он прочищал каждую комнату. Аккуратно и быстро. Он также пользовался своим тогдашним маленьким ростом: прятался в шкафах и наблюдал, как его мать ходит по кухне. Ее нежный голос зовет его, а хрупкие руки ищут своего ребенка. Он наблюдал, как она спотыкается, чувствовал, как колотится его сердце в груди, и ждал, когда она уйдет, чтобы он мог продолжить свои поиски. Когда на него накатывал прилив храбрости, он расставлял по дому глупые ловушки: разбрызгивал игрушки по полу, вешал колокольчики на двери для сигнализации и использовал отражения зеркал, окон и поверхностей для слежки. Он не был уверен, почему ему это нравилось. Но ему казалось, что он полностью свободен. Он наслаждался связью с матерью, которую давала эта игра. Это было блядски волнующе. Обыск, воровство, прятки, то, когда его ловили… Потому что его всегда ловили. Всегда, всегда. Ему так и не удалось найти все, что прятала мама, так как она слишком хорошо его знала. После этого она брала его на руки и игриво показывала ему язык. Но не в прятках была причина этой прогулки по аллее памяти. Дело в том, что Кёнигу больше нравились моменты, когда его ловили, вместо тех, когда он прятался и искал. Ему казалось, что мама проникала в само сознание Кёнига только чтобы найти его. Это приятное чувство, когда кто-то пытается понять работу твоего мозга. Когда мама ловила его с вещами, которые он находил, казалось, она заглядывала в запретные уголки его разума. Однако в те годы, когда он был подростком, все стало усложняться. Школьные годы Кёнига были не из приятных, это уж точно. Над ним издевалось большинство его одноклассников. Очень жестоко. Кёниг до сих пор помнит несколько случаев, когда его охватывала белая ярость. Однажды его запихнули в шкафчик и бросили туда еду. Это было мерзко. Запах рыбного сэндвича быстро распространился по тесному помещению, и как бы сильно он ни колотил, как бы громко ни кричал и как бы отчаянно ни пытался успокоиться, у него ничего не получалось. Все, что он мог сделать, это мстить мысленно, потому что здесь он не мог дать запретным мыслям волю. Это была не игра в прятки, где он хотел, чтобы его поймали. Не в этот раз. Кёниг никогда бы не назвал себя человеком, который быстро теряет контроль. Нет, это не так. Но его разум — боже, эта больная часть мозга, которую он поддерживает в живых, — не что иное, как импульс. Независимо от того, пинали ли Кёнига одноклассники или швыряли о стены, он физически никогда не сопротивлялся. А вот его разум да. Давайте проиллюстрируем. Если бы кто-нибудь грубо врезался в Кёнига, он бы продолжил идти, в то время как его разум прокручивал множество способов, как он мог бы сломать кости того человека и содрать его кожу. Возможно, Кёниг мог бы затащить парня в ближайшую ванную, ударить его головой о раковину и наблюдать, как кровь смешивается с водой. Может быть, засунул бы проломленную голову парня в унитаз и топтал ее ботинком до тех пор, пока разорванная плоть и вырванные кости не смыла бы вода. Это было бы прекрасное зрелище, не так ли? Если бы кто-нибудь зашел, вот, что увидел бы: кровавую бойню рядом с одним из киосков, где часто ел Кёниг, чтобы избежать встречи с одноклассниками. Они часто мучали бедного Кёнига. Сколько раз они крали у него обед и выбрасывали в мусорное ведро? Сколько раз смеялись в лицо, когда у него урчало в животе во время урока? И сколько раз он ловил их, но ничего делал? Когда травля испортила его жизнь, социальная тревога взяла верх. Когда социальная тревожность взяла верх, вскоре последовала депрессия. Мир уже превращался в черно-белый. Не по какой-то особой причине, а потому, что в какой-то момент все вокруг начало казаться пустым. Так зачем же подпитывать пустоту? Куда это все приведет? Разум его одноклассников не стоил того, чтобы его исследовали. Все, что он видел — жалкие самооправдания человеческих существ. Они были пустыми; в них была далекая душа, к которой он не мог прикоснуться. С какой-то стороны это заставляло Кёнига чувствовать себя неловко. Было много бессонных ночей, когда Кениг лежал и представлял, как выпотрошит одного из них, в то время как другие смотрели, умоляли, плакали и визжали. Он вынимал им кишки, тщательно очищая их от внутренностей исключительно для того, чтобы позволить другому однокласснику подавиться ими. — Открой рот, — мысленно произносил Кёниг голосом, настолько непохожим на его собственный, что у него мурашки пробегали по коже. Конечно, они бы этого не сделали. Обычно Кёниг представлял, как они отворачиваются от кровавого зрелища человеческих внутренностей в его руке, но он заставлял их открывать рты и медленно давал проглотить половину, держа за другой конец. Но они не глотали, потому все, что ему оставалось — это ограничить доступ кислорода, пока они не начали метаться на стуле. После того как Кёниг покончит с двумя телами, перейдет к последнему. Боже, абсолютный шок в их глазах заставлял его пылать. Последний парень не мог говорить, протестовать, кричать или умолять. Он слишком много видел и был слишком напуган, чтобы что-либо сказать, поэтому просто сидел с широко распахнутыми глазами и трясущимися руками. Кёниг подумал, что было бы приятно увидеть их такими. Это приятный сценарий, разыгрывающийся перед глазами. И он становится еще лучше, когда Кёниг представляет, как обматывает скользкую кишку вокруг горла одноклассника, как будто это поводок. — Визг свиньи, — бормочет Кёниг, прежде чем прижать парня лицом к земле и потянуть за кишки, чтобы задушить его. Сдавленные крики, несомненно, были похожи на визг свиньи. Ему интересно, какие еще звуки мог издавать этот парень, если бы Кёниг топтал его позвоночник. Снова, и снова, и снова, пока парень бы не затих. Что ж, мы могли бы продолжать фокусироваться на всех фантазиях, которые Кёниг формировал на протяжении многих лет, но это не то, ради чего мы здесь. Однако то, ради чего мы здесь собрались — это нанесенный в результате ущерб. Из-за чрезмерных издевательств Кёниг начал дистанцироваться от всех и вся. Все казалось пустым. Все казались ему пустотой, и в попытке отвлечься от жестоких мыслей он решил лишить людей индивидуальности. С течением времени нетрудно было выстроить дистанцию. Делать людей в сознании всего лишь сосудами тоже. Самым трудным была пустота, которая распространялась по телу. Он чувствовал себя так, словно у него был пустой желудок. Всегда жаждущий чего-то стоящего, но никогда не находящий этого. Он набивал себя видеоиграми, видеофильмами, онлайн-знакомствами, настоящими подружками, настоящими друзьями, алкоголем, сигаретами, физическими упражнениями, сексом, едой; чем угодно. Трахал все подряд. Но это просто заставило изголодаться по неизведанному. Но однажды грызущая темнота пропала. Во время игры в шахматы с другом между двумя неизвестными мужчинами вспыхнула стычка. Он не может этого отрицать, часть его была напугана проявлением насилия, но другая, скрытая часть была разочарована сдерживанием ярости. Откровенно говоря, Кёниг не помнит, о чем спорили мужчины. Все, что он помнит — это первый удар. Первое проявление чистой ярости. Не было никакой сдержанности, никакой траты времени на противные слова и еще более противные угрозы. Только действие. Ему это нравилось. Ему нравилось, как открыто этот человек наносил удар за ударом. В этот момент что-то открылось в его голове. Первая дверь. Не то чтобы он был очарован насилием, скорее демонстрацией мыслей, которые люди обычно хранят в тайне. Это было интересно, и он не мог оторвать от них глаз. Если бы Кёниг мог точно определить момент, когда он решил стать солдатом, то вспомнил бы именно этот день. А его позывной? Ну, шахматы. Быстрая идея, еще более быстрое решение. В любом случае, именно так Кёниг стал солдатом, и с тех пор ни разу об этом не пожалел. Наверное, взламывать двери и врываться в них всегда было ему присуще. Но больше всего ему нравится то, как мало индивидуальности у каждого на базе. Ты тренируешься, ты учишься, ешь, срешь и сражаешься. Ты слушаешь и повинуешься. Вы едины, и это приятно. И все же, когда ты находишься среди выстрелов и сдавленных криков, становишься частью этого. Ему нравится страх, который он внушает своим высоким телосложением и неистовой яростью. Точно так же ему нравится смотреть в глаза своим жертвам, приставляя пистолет к их головам и удерживая их ногами на земле. Как будто выброс адреналина, который люди получают, находясь на грани смерти, передается прямо ему. Это страстное желание, в котором он не может себе отказать. Однажды в Берлине он участвовал в миссии, связанной с торговлей людьми. Одного за другим уничтожил двенадцать проклятых противников, как мух, с довольным видом раскрасил себя в кровавый цвет и позволил буре неумолимой жажды крови захватить себя. Но он хороший человек. Борется со злом, чтобы сделать мир чуть лучше, верно? Честно говоря, когда он добрался до заложников, они были просто в ужасе от него. Ему следовало бы почувствовать себя неловко, возможно, присесть на корточки и сказать им, что все в порядке. Но Кёниг смутно помнит, как смотрел на них, не двигаясь, с улыбкой под своим снайперским капюшоном, как будто он был сумасшедшим. Итак, полагаю, судить вам. Ах, воспоминания за воспоминаниями. Кёниг скучает по всему этому. Он скучает по реакции людей, когда они видят его. Воистину, видят его во всей его красоте. Что может быть более интимным, чем вот так обнажить самого себя? И это, дорогая Т/И, именно то, что ты сейчас ему даешь — радость быть замеченным. Это настолько интимно, насколько это возможно. Ему приходится сдерживать стон, когда ты улыбаешься ему. Осознание этого приходит к тебе… То, что Кёниг напуган своим интересом к кому-то. Тем не менее, он усмехается, мягко и отстраненно, и отбрасывает подушку в сторону, опираясь на колени. — Хочешь снять с меня маску? — спрашивает Кёниг. Открывается еще одна дверь. Постепенно его разум наполняется тем, что должно было храниться глубоко внутри. Теперь уже ничто не мешает ему утонуть в этом. Адреналин. Ты — адреналин. Опасный. Вызывающий привыкание. Ты снова смотришь на него, а потом на стакан, наполненный водой. — Давай сыграем в игру, — предлагаешь ты, вставая со своего места и хватая стакан. — Игра? Быстрая смена темы, — усмехается Кёниг, откидываясь назад и наблюдая за тобой, положив руки на колени. — Не думаю, что предыдущую можно было как-то развить, — быстро парируешь ты и придвигаешься на дюйм ближе, располагаясь на стуле рядом с ним. Кёниг запрокидывает голову и смотрит на тебя. Это напоминает ему о том маленьком моменте, который вы вдвоем разделили в спортзале. Воспоминания оказывают сильное воздействие на тело, что не остается незамеченным тобой. Не то чтобы его это в данный момент волновало. «Не берись за то, с чем не можешь справиться, иначе это просто раздавит тебя.» — так ты сказала, верно? По крайней мере, что-то такое. Боже, преврати меня в ничто, — молит его разум. — Во что играем, Т/И? — шепчет Кёниг низким и хриплым голосом, впиваясь пальцами в перчатках в свои бедра. — Ты когда-нибудь был близок к смерти, полковник? — спрашиваешь ты, забираясь одной рукой ему под капюшон, чтобы погладить по шее. Мышцы напрягаются, и его дыхание становится прерывистым. — Из-за чего ты так нервничаешь? — ты воркуешь, и каждый твой слог растекается по его телу, как ядовитый мед. Да, вот оно — явное притяжение, которое ты испытываешь к нему. Кёниг сглатывает и слегка наклоняет голову в сторону, чтобы дать тебе больше доступа. Если твои ногти вопьются в его кожу, он легко сглотнет кровь. — Я еще не полковник, — отвечает он и сильно, больно хватает тебя за запястье. И, конечно же, ты улыбаешься. Чего еще ему следовало ожидать? Удивлен ли он, что чувствует сокращение мышц живота, когда смотрит в твои глаза? Удивлен ли он, что, несмотря на это, кровь приливает прямо к его дергающемуся члену без стыда и сдержанности? — Тебя когда-нибудь пытали водой, Кёниг? Пауза, вздох, свистящий выдох с его стороны. Неровное сердцебиение, сжатые в кулаки руки и шарканье подошвы. Всего слишком много, слишком близко. Он отпускает твое запястье и хрипит: — Нет. — Тогда давай попробуем. Давай посмотрим, как долго ты сможешь продержаться, не захлебнувшись. Если станет слишком жарко, снимешь маску, — бросаешь ты вызов Кёнигу, вырывая свое запястье из его хватки и кладя руку ему на подбородок, чтобы еще больше запрокинуть его голову назад. — Должен ли я доверять тебе? — спрашивает он, и ты пристально смотришь, прежде чем ответить: — А ты бы хотел? Он не знает, и у него нет ответа на этот вопрос. Ты так же больна, как и он, Т/И, и он не может решить, нравится ему это или внушает легкий страх. Все, что знает, это то, что он хочет тебя так, как мужчина может хотеть женщину. — Узнаем. Удовлетворенно хмыкнув, ты хватаешь часть ткани на его затылке, тем самым стягивая ее вокруг лица Кёнига. Он наблюдает за тобой, его глаза неподвижны, но он раздвигает ноги, чтобы почувствовать, как брюки трутся о его промежность. Ах, он получает от этого удовольствие, и ты, дорогая, позволяешь ему это. Ты держишь ее крепко, ограничивая его дыхание до нужного уровня, в то время как твоя другая рука, держащая стакан, поднимается и нависает над его лицом. Очертания лица Кёнига проступают сквозь ткань, и ты едва различаешь ухмылку. Улыбаясь, ты наливаешь воду. Капли впитываются в дешевый материал, льются в его открытый рот и частично на его вздымающуюся грудь. Он в панике, поэтому ты останавливаешься, смотря, как его тело инстинктивно борется. — Знаешь, — твое внимание приковывают его руки, которые хватают рубашку и задирают ее, открывая вид на напрягшийся живот, — мне всегда нравилось работать с солдатами. Они интересные. Их забавно исследовать, — шепчешь ты. Еще одна небольшая порция воды, от которой все его тело выгибается дугой. — Они легко поддаются давлению, — ты хихикаешь на это. Его слова тонут в приглушенном бульканье и резких вдохах. Если бы ты не вода, ты бы услышала его стоны. — Ты довольно интересный человек, Кёниг, — еще одна порция, и он начинает царапать ткань на лице. — Ты просишь меня разобрать твой мозг на части. Я ценю это. Правда. Я глубоко запала в твои мысли, да? Блять. Он перестал сопротивляться. Он остановился, потому что теперь его руки движутся на юг, чтобы поспешно снять ремень. Твоя улыбка постепенно становится размытой. Останавливается, обхватывая ладонями промежность, словно в тумане сжимая и скользя по плоти через брюки. Атмосфера в кабинете кажется развратной и недоброй, когда тишину прорезают сдавленные хрипы. Но ему все равно, и тебе тоже. Ты продолжаешь наблюдать, как вода проникает в его рот и нос, а он продолжает тереться ладонью, стремясь получить удовольствие за гранью боли, а боль за гранью удовольствия. Ты ослабляешь натяжение ткани и приподнимаешь на секунду руку, давая ему время на одышку. И, возможно, время, чтобы расстегнуть ширинку и спустить штаны. — Продолжай, — умоляет он, сжимая основание члена и освобождаясь от нижнего белья. Он позволяет предэякуляту растекаться по уздечке. Из его рта вырывается резкое шипение, когда он проводит рукой вверх и вниз. — Пока ты удовлетворяешь себя? — возражаешь ты весело и многообещающе. — Пожалуйста. Боже милостивый, он делает пробный толчок. Его бедра сжимаются, когда белый предэякулят покрывает его черные перчатки. Каждый стон — это еще один вдох воды, заполняющей его легкие, и каждое «пожалуйста» — еще один прилив возбуждения, посылаемое прямо между твоих ног. Не говоря ни слова, ты снова стягиваешь ткань, видя, как сквозь нее он приоткрывает рот. — Веди себя хорошо, — предупреждаешь ты его, оставляя мокрую дорожку слюны, стекающую на его губы. Каким бы послушным ни был Кёниг, он всасывает ее через ткань и поглаживает себя. Ты не знаешь, может ли быть что-то более непристойным. Вид сочащегося члена Кёнига, пульсирующего в его руке, или его неистово и болезненно напрягшегося живота. Он начинает медленно, его пальцы дразнят вены, украшающие его ствол. Другая его рука танцует вдоль пылающей кожи, играя с чувствительными сосками, от чего его спина выгибается дугой, а пальцы ног поджимаются. Ты, с другой стороны, успокаиваешь его сладким голосом, грубым обращением и унизительными приказами. — Не торопись, полковник, — говоришь ты, и он стонет в ответ, начиная небрежно двигать рукой вверх и вниз. Но он держит медленный темп. В конце концов, это был твой приказ. Еще одна порция холодной воды и еще один толчок бедер. Бедный мальчик тонет. Его рука обхватывает головку, влажные звуки звенят у тебя в ушах, пока он приподнимает бедра, упираясь ступнями в землю. Пол скрипит при каждом толчке, и ты наслаждаешься открывающейся сценой. Вода все пропитывает, плотно и удобно прижимает ткань, позволяя тебе убрать стягивающую ее руку. — Нет, продолжай, — повторяет Кёниг, и ты наливаешь еще немного, прежде чем поставить стакан обратно на стол. Ты наблюдаешь, как похоть берет верх и затмевает все остатки рационального мышления. В благопристойности личного кабинета и во власти толстых стен Кёниг стонет и охает. Каждое жалкое ругательство сопровождается еще одним ловким толчком, а каждый прерывистый вздох сопровождается еще одной похвалой от тебя. — Вот и все, Кёниг, — шепчешь ты, пальцами дотрагиваясь до влажной ткани. Очерчивая румяна на его коже, подчеркивающую линию его подбородка. Он задыхается из-за тебя, с открытым ртом выкашливая воду из легких. В ответ ты просовываешь большой палец внутрь, растягивая ткань и давя на язык, чтобы вызвать рвотный рефлекс. Сердце Кёнига выпрыгивает из груди, и он едва держится. Тем не менее, это не останавливает его действия. Он продолжает толкаться, хотя постепенно становится все труднее сдерживать напряжение и дрожь по мере того, как в мозг поступает все меньше кислорода. — Так вот как ты кончал, когда был в моей постели? — спрашиваешь, но не получаешь ответа. Однако Кёнигу удается кивнуть. — Знаешь, у меня дома довольно нейтральный запах. А тебе, Кёниг, следовало бы подумать о том, чтобы принять душ, прежде чем заходить в него. Он стонет, движения становятся быстрее, а его бедра напрягаются. — Не говоря уже о том, что ты испачкал мою кровать, — добавляешь ты, становясь между его ног. Присев на корточки, ты кладешь одну руку поверх руки Кёнига и направляешь его. Когда ты заставляешь его замедлиться, Кёниг пытается поднять голову, но ты больно сжимаешь его член, из-за чего он пошатывается и отодвигается от твоего прикосновения. — Как ты себе все представлял? — ты шепчешь, зная, что физически он не может ответить. — Интересно, как работает твой мозг, Кёниг. Ты представлял, как я вхожу в комнату, видя, как ты сжимаешь член в руке? Или, может быть, пока ты трахаешь мою подушку? Ты проводишь языком по костяшкам его пальцев, дразня его бесконечными возможностями. Его крепкая хватка расслабляется. Пробегая вверх по кончикам его пальцев, ты впиваешься в перчатку и стаскиваешь ее зубами. Кёниг хочет протянуть руку, может быть, прижать ладонь к твоей щеке, может быть, просунуть несколько пальцев между твоих губ, но ты берешь его руку и кладешь себе на горло. Словно желая, чтобы ты задохнулась, как и он. Его хватка крепчает вокруг твоей нежной шеи, вызывая у тебя усмешку. Когда вода медленно стекает по его шее, пропитывая рубашку и стекая по груди, ты упиваешься этим зрелищем. Но он не снимает ткань. Просто позволяет себе тонуть, пытаясь утащить тебя за собой. Как и следовало ожидать, ты откидываешься назад, так что он ослабляет хватку на твоей шее. — Ты воображал, что трахаешься со мной? Было ли во мне достаточно тепло и туго для тебя, полковник? — ты хихикаешь и плюешь на ладонь, обхватывая основание его члена и заставляя его дернуть бедрами. — Нет, Кёниг, сядь прямо, — пока он переминается с ноги на ногу, ты пользуешься возможностью и проводишь языком по его кончику, ощущая соленый вкус греха. Ты двигаешь языком, и он стонет. Он чувствителен и испытывает боль, и ты пользуешься этим, когда сжимаешь основание, удерживая его от оргазма. Опустив голову, ты позволяешь его члену скользить вниз по твоему подвижному языку. Плоскому в отличие от его подергивающейся плоти. Проводя руками по его бедрам, ты разводишь их еще шире, и его руки поднимаются, чтобы снять ткань. Он так отчаянно хочет тебя увидеть. Хочет видеть, как член выпячивается у тебя в горле, как твои слюни капают на деревянный пол, когда он трахает твое лицо, и эти заплаканные, туманные глаза, смотрящие на него в ответ. И все же он этого не делает. Вместо этого он концентрируется на своем дыхании. Проглотив и всосав в себя большую часть влаги, он чувствует боль в собственном горле и жжение в легких. Его руки опускаются вниз, вцепляясь в подлокотник, когда ты возносишь его на небеса своим ртом. Ты заглатываешь его член, запах его пота ударяет тебе в нос и посылает ложные сигналы прямо между твоих ног. Ты намочила свое нижнее белье, дорогая. Кёниг толкается вверх, и ты принимаешь это с удовольствием, подстраиваясь под его жадный ритм, который он выстраивает, желая надругаться над твоим горлом. Снова, и снова, и снова. Всякий раз, когда он приподнимает бедра, ты опускаешь голову, позволяя ему толкаться. Когда его бедра снова опускаются, а живот напрягается, ты отстраняешься, посасывая и лакая его чувствительный кончик, в то время как твоя рука поглаживает основание. — Это так хорошо, как ты себе представлял? — ты дразнишь и касаешься его члена своей щекой, прижимая его ладонью к своей плоти, чтобы опустить голову и оставить влажные поцелуи у основания, спускаясь к яйцам. Ты слегка посасываешь, и одна из его ног движется вперед, чтобы оттолкнуть тебя, но ты упорствуешь. Он близко, слишком близко, и ни одна его чертова частичка еще не готова к оргазму. Он так близок к обмороку, что ему только труднее противостоять твоим поддразниваниям. Черт возьми, он не может дышать и не может оставаться в сознании. Его глаза закрываются по мере того, как его легкие пытаются восстановить ровное дыхание. Ты улыбаешься, касаясь его кожи. — Сними маску, Кёниг. Понаблюдай за мной, ладно? — воркуешь ты, касаясь губами затвердевшего члена с наклоненной головкой. Затем ты возвращаешься вниз по всей его длине, и кончик твоего носа касается гладкой кожи. Ему это нравится, он приподнимает бедра, чтобы ты опустилась ниже. Ты облизываешь кожу рядом с его мошонкой. Чувствует себя хорошо, так блядски хорошо, что, наконец, снимает маску. Наверное, это его слабое место. Сделав глубокий вдох, он остается на месте, сосредоточившись исключительно на том, чтобы набрать в легкие весь воздух, который потерял, и выкашлять всю воду, которой подавился. Все это время ты согреваешь его яйца своим ртом, в то время как твоя рука занята его стволом, а другая дразнит его щелочку. Ты стонешь, и он поднимает голову с изголовья, чтобы посмотреть на тебя сверху вниз. У него каштановые волосы, ухоженные, но сейчас потные и растрепанные. У него выдающиеся брови, которые подчеркивают его голубые глаза и нос. Тот, на котором ты была бы не прочь прокатиться верхом. У него светлая борода, которая не перекрывает линию подбородка. Это хорошо. Тебе нравятся бороды. Пропитывать их. У него приятное лицо, и ты это признаешь. Окровавленные губы, замечаешь ты и заключаешь, что он их кусал. Ты на секунду откидываешь голову назад, наслаждаясь прищуренными глазами, смотрящими на твой покрытый слюной рот и блузку, и ухмыляешься. — Это было покушение? — его голос звучит хрипло и устало. — Нет, — игриво отвечаешь ты, предлагая ему свой язык. Он кладет свою руку поверх твоей, направляя на основание члена. Проводит по нему вверх и вниз, влево и вправо. — Слишком приятное ощущение, — бормочет он, и ты отстраняешься, оставляя следы укусов на внутренней стороне его бедер. — Значит, хочешь трахнуть меня в глотку? — спрашиваешь ты и лижешь вдоль уздечки, зарабатывая еще одно подергивание бедер, прежде чем снова ввести член в тугие стенки. С каждым движением ты обхватываешь губами его кончик, дразня его до тех пор, пока ему не приходится отстранить твое лицо от чрезмерной стимуляции. Блять, он больше не может ждать. Так сильно хочется стереть это самодовольное выражение, заставить твои глаза слезиться, пока они не потеряют свою фальшивую невинность. — Как у тебя с контролем дыхания, Т/И? — наконец спрашивает Кёниг и встает, отталкивая тебя назад до тех пор, пока твои ладони не опускаются на пол, удерживая тело от падения на спину. — Почему ты спрашиваешь? Подумываешь о смене позиции, полковник? — отшучиваешься, и он улыбается в ответ, прежде чем развернуть тебя, чтобы твой позвоночник уперся в ножку стула, а затылок — в сиденье. — Продолжай дурачиться, Т/И. Мне все равно. Но сейчас раздвинь свои прелестные ножки и позволь мне накормить тебя чем-то большим, чем простой ложью. Кениг раздвигает твои ноги, и ты подчиняешься, наблюдая как он снимает свой жетон и связывает им твои запястья. — Ты никогда не кормил меня ложью, — возражаешь ты, ни капли не раздраженная его руководством. Резко он сует ботинок тебе между бедер и под туловище. Не под тем углом, который дает удовлетворяющее давление, но тебе все равно. Ты здесь для того, чтобы исследовать его разум, так что не нужно просить о большем. — Ты — проблема, Т/И. Ты не покидаешь мои ебаные мысли, — рычит Кёниг и ставит правое колено на сиденье рядом с твоей головой, в то время как его член нависает над твоим лицом. Ты улыбаешься и высовываешь язык, чтобы покрутить им вокруг головки, но он отталкивает тебя. Ему не нравится, как ты хмуришься, и Кёниг раздвигает пальцами твои пухлые губы. -Не думаю, что это плохо, — ты возражаешь. Негодяйка. Неудовлетворенный отсутствием у тебя страха, он усмехается и проталкивает головку мимо твоих губ, заставляя тебя схватиться за его икры. — Давай посмотрим, сколько ты сможешь выдержать, м? Как скоро эти чертовы глаза закроются, — бормочет он, двигая бедрами, получая желанное тепло твоего рта. Чертов ублюдок улыбается, когда замечает, что ты сопротивляешься. Потому он надавливает дюйм за дюймом, пока твоя грудь не сжимается, а ногти не впиваются в его кожу. — Вот такой ты мне нравишься, Т/И. Вот какой я хотел тебя, — стонет он и видит слабую ухмылку, приподнимающую уголки твоего рта. Ты, в невыносимой позиции, расслабляешь горло, чтобы он мог делать так, как ему заблагорассудится. И он не сдерживается. Он проникает в твой рот и позволяет себе почувствовать, как твой язык скользит по плоти, в то время как крошечные слезинки начинают скатываться по твоей щеке. Ты выглядишь очень, очень греховно, непростительно хорошо. Лучше, чем в его воображении. Еще более сломленная. — Господи, — шипит Кёниг, кладя одну руку тебе под голову, чтобы ты встретила его резкие толчки. Он чувствует, как ты сжимаешь его бедра. Он погружается в тебя, и вся твоя блузка пропитывается слюной, стекающей по подбородку. Слава ебаному богу, что ты сегодня в белом. Это позволяет увидеть немного плоти под ней. Его яйца напрягаются при виде этого зрелища. Близко, так блядски близко. Так блядски готов излить горячее семя в твою глотку. Ты не возражаешь? Нет, он так не думает. Должен ли он спросить? Нет, он предпочел бы, чтобы ты задыхалась и плакала. В любом случае, ты не сводишь с него глаз, даже когда они влажные и расфокусированные. Ты не двигаешь головой, чтобы он мог вбиваться в тебя, как захочет. Кёниг думает, что мог бы легко умереть вот так. И понимает, что в его разуме открылись те двери, которые он больше закрыть не сможет. Черт возьми, Т/И, теперь ты официально у него в голове. Прячешься, забираешь частички его разума, манишь его найти тебя. — Я близко, — предупреждает он не из вежливости, а просто чтобы посмотреть на твою реакцию. А ты, чертова дразнилка, стонешь вокруг его члена, щекоча его плоть ненужными вибрациями и уговаривая его погрузиться настолько глубоко, насколько ему позволяют дюймы. Так он и делает. Он погружает свой член в твое напряженное горло до тех пор, пока твой нос не касается покрытой шрамами кожи. И у тебя хватает ебаной наглости просунуть язык между губ, чтобы подразнить область, где его мошонка встречается с основанием члена. — Т/И, — предупреждающе говорит он, но ты продолжаешь. Даже когда твои глаза трепещут, едва приоткрываясь, едва фокусируясь. Даже когда ты кашляешь с ним внутри, каждое движение заставляет его член подниматься, вызывая у него стон за стоном. Близко. Боже, он хочет кончить. — Либо кончай, либо теряй сознание, — умудряется сказать он, осторожно выходя из тебя. Его глаза следят за дорожкой слюны, соединяющей твои губы с кончиком его члена. — Я справлюсь, — кашляешь ты, вытирая скользкую слюну с подбородка и носа, прежде чем подставить рот. Вновь. — Черт, ты понятия не имеешь, что делаешь со мной, — бормочет он, толкаясь глубже. Но этого недостаточно. Ах, нет, недостаточно. Поэтому он опускает руку, зажимая тебе нос, от чего твои глаза чуть-чуть расширяются. — Вот оно. Это то, что я хочу, — насмехается Кёниг. Ты не можешь удержаться и пытаешься выгнуть спину так, чтобы твоя нетронутая промежность соприкасалась с его ботинком. Конечно, он не позволит. Кёниг быстро отводит ногу, заставляя тебя приподнять свою ногу, надежно упираясь пяткой в землю. Его ботинок смещается, удерживая тебя в таком неподвижном положении, чтобы ты не могла попытаться потереться о него еще раз. Он не доставит тебе никакого удовольствия. Не тогда, когда ты задыхаешься вокруг его плоти. — Ты когда-нибудь теряла сознание раньше? — спрашивает он, убирая несколько прядей растрепанных волос, чтобы лучше видеть твое заплаканное лицо. Ты мычишь и откидываешь голову назад, только чтобы снова опустить. — Хорошо. Тогда это не будет чем-то новым. Еще несколько толчков, еще несколько моментов, когда его глаза закатываются назад, еще несколько ленивых улыбок и еще несколько всхлипываний из твоего пухлого рта, прежде чем он толкается как можно глубже, зажимая пальцами твой нос, а ногами удерживая твое тело неподвижно. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь и восемь. Восемь секунд, и смешок раздается с его стороны. Еще 4 секунды, и он шикает на тебя, когда ты попытаешься отодвинуться. Еще две секунды, и он напоминает тебе: — Останови меня или потеряй сознание. Твой выбор. Еще три секунды, и он кончает с последним толчком. Напряжение касается всех частей члена, и белая жидкость стекает вниз, когда он безвольно опускается. — Ебаный Господь, — стонет он, выходит из твоего горла и несколько раз хлопает по щеке, чтобы ты пришла в сознание. Отойдя от твоего уставшего тела, он оглядывает комнату в поисках салфеток, чтобы вытереться, в то время как твоя голова откидывается на спинку сиденья. — Стол, левый ящик, — устало произносишь ты, сглатывая. Он кивает, берет несколько салфеток и приводит себя в порядок, прежде чем натянуть боксеры и брюки. — Сними свой жетон с моих запястий, ладно? — Ты стонешь, а он усмехается. Единственным ответом становится звук ремня, возвращающегося на место. — Мне нравится, когда ты связана, — отвечает Кёниг после того, как заканчивает, и притягивает тебя к своей груди. — Ты едва держишься на ногах. — Прекрати это, солдат, — настаиваешь ты, и, хотя он ухмыляется, в конечном счете делает, как сказано. Металл оставил несколько неприятных отпечатков на твоей коже, но ты не возражаешь. Это заманчиво. Неправильно и первобытно. Тебе это слишком нравится, и ты не можешь этого отрицать. Ему это нравится не меньше. И он жаждет большего. — Тебе следует уйти. Сеанс окончен, Кёниг, — ты отпускаешь его, твой голос внезапно становится далеким и отстраненным. Такой сильный, черт возьми, резонанс, что его пульс достигает таких глубин, которые он не хочет чувствовать. — Ты забавный, полковник, но сейчас самое время собрать свои вещи и уйти, не так ли? — повторяешь ты, прочищая горло. И как бы сильно он ни хотел возразить, вернуть тебя к тому, о чем ты думала всего несколько секунд назад, ты уже хватаешь свою сумочку и открываешь дверь. — Кстати, мне нравятся твои волосы, — замечаешь ты и уходишь. И вот Кёниг стоит здесь, в твоем кабинете, один, сбитый с толку и такой удовлетворенный. — Чертова дразнилка, — огрызается он.