Зов крови

Я сижу возле сарая и сортирую чеснок перед высадкой на зиму. Папа велел мне подготовить побольше посадочного материала, и я уже битый час перебираю ароматные зубчики. Юнги возвращается с огорода: воспользовавшись отсутствием отца, он помогает нам с папой подготовить грядку под высадку чеснока. Папа, развесив во дворе на веревках выстиранные руками вещи, хватается за поясницу и благодарно смотрит на старшего сына. — Юнги, спасибо тебе. Однако, поторопись. Вот-вот вернётся отец. — Да, папа, уже иду, — отзывается понятливо альфа, и убрав лопату в сарай, выходит оттуда с топором: он ещё успеет наколоть дровишек, чтобы этим не занимались папа или я. Смотрю неотрывно на серовато-сиреневые зубчики растения и намеренно игнорирую горячего братца, который снова без рубашки быстро орудует топором. Конец октября на дворе, а он голышом красуется… Игнорировать не получается, когда Юнги, раскрасневшийся и с лёгкой одышкой после активных махов топором, подходит к колодцу неподалёку от меня, вращает вороток и поднимает ведро студёной воды. Черпает ладонями прямо из ведра холодную даже в самые жаркие летние деньки воду и с наслаждением пьёт. Вдоволь напившись, влажными ладонями проводит по своим волосам, зачёсывая их пальцами назад. Капля стекает по его подбородку, слегка заросшему щетиной, по загорелой шее на самую грудь. Цепляется за давний огромный, с рваными краями, шрам, который начинается чуть ниже левого соска и опускается по кривой до самого пупка. Я в свою очередь цепляюсь взглядом за каплю и отслеживаю её траекторию движения по мощной груди моего брата. Юнги ухмыляется, видя, что я едва слюнки не пускаю. Он свистом привлекает моё внимание, чтобы я взглянул ему, наконец, в лицо. Когда я поднимаю глаза, он улыбается и подмигивает. Я не теряюсь — едва прижимаю грязные пальцы к губам и шлю ему воздушный поцелуй. Юнги жестами показывает, будто ловит его, и прикладывает к своему сердцу. Нашу пантомиму прерывает резкий звук упавшего металлического таза из рук папы на деревянный порог дома. — Юнги, немедленно уходи на лесопилку! — требует строгим голосом Юри. — Чимин, ты сегодня высадишь чеснок, или так и будешь дурью маяться? Отец наверняка уже возвращается в поселение и скоро будет дома! Мы беспрекословно подчиняемся. Юнги уходит. Я хватаю ведро с чесноком, лопату и быстрым шагом направляюсь на огород. Пока работаю на грядке, что вскопал Юнги, мысленно уношусь в наши с ним украденные поцелуи. После той знаковой ночи, когда мы признались друг другу в чувствах, прошёл почти месяц. Мне удалось поцеловать брата ещё только два раза — папа будто что-то чувствует и караулит нас вечерами, не позволяя Юнги помогать мне с посудой. Но и в те два раза, украденные у безжалостной судьбы, мы целовались до фейерверков под веками. Один раз Юнги поймал меня в овчарне, когда я пришёл задать сена на ночь нашим овцам, второй — я подкараулил брата в роще, идущего с лесопилки домой чуть позже отца. И каждый раз брат дышал тяжело и судорожно, уткнувшись в мою ключицу, стараясь напитаться всласть моим ароматом, а я млел и таял в его требовательных руках, что без стеснения шарили по моему телу. Юнги, однако, держал себя крепко, и дальше зацелованных губ и моей облапанной задницы дело не заходило. А мне так хочется снова прижаться к его сильному телу своей голой кожей, почувствовать каждой клеточкой его дыхание, поцелуи и ласки…

***

Из моих вечерних грёз меня вырывает усталый и какой-то настороженный голос папы: — Юнги, Чимин! Отец зовёт вас! Он хочет с вами поговорить. Мне не нравится выражение лица Пак Еджуна. Он и так-то неулыбчивый, а сейчас выглядит совсем сурово. Мы с Юнги стоим перед отцом в столовой. Навытяжку. Ну, я — так точно. Юнги чувствует себя более расслабленно, ведь он каждый день работает вместе с отцом, и привык к его угрюмому характеру и грозном виду. — Юнги, разговор с тобой назревал давно. Чимин, тебе будет полезно это послушать, — начинает отец. — Сын, тебе уже двадцать пять лет. В нашей стае не принято быть без пары в таком возрасте. Как правило, до двадцати двух лет альфа уже находит себе омегу. Ты давно взрослый, но каждый раз во время гона отказываешься от выбора омеги, и уходишь в лес один. Это ненормально. Ты мой сын, сын вожака. Это накладывает на тебя определённые обязанности. Я принял решение. У тебя скоро гон, я чувствую. И в этот раз ты не уйдёшь один в лес. Ты выберешь себе омегу, и мы проведём церемонию бракосочетания. Пора тебе обзавестись парой, сын. Что касается тебя, Чимин. Я допустил ошибку с Юнги — с тобой этого не будет. Меньше чем три месяца остаётся до твоего совершеннолетия. Я настаиваю, чтобы ты уже сейчас начал приглядываться к альфам нашей стаи. И, когда придёт час твоей первой течки, ты проведёшь её с выбранным альфой. Я всё сказал. Юнги кланяется отцу. Бесстрастное выражение его лица ни на секунду не менялось во время отцовской сухой речи. Я же так не умею. Мои губы дрожат, глаза влажные. Хуже всего будет, если я расплачусь прямо перед отцом. Поэтому, тоже поклонившись, я выбегаю из столовой вслед за вышедшим братом. В конце коридора стоит папа и безмолвно заламывает руки. Падаю ему на грудь, и на его домашней рубашке расплывается мокрое пятно от моих слёз. Он гладит меня по голове усталой рукой, и шепчет что-то успокаивающее. — Куда ушёл Юнги? — между судорожными всхлипами спрашиваю я. — Не знаю, сынок, — медленно произносит папа. — Но лучше бы тебе за ним не ходить и не искать его. — Ты знал, что отец хочет вскорости женить его, а затем и меня, сразу в первую течку? — недоверчиво отстраняюсь от родителя и всматриваюсь в его лицо. Пак Юри расстроенно кивает. Он знал. Что ж, в нашей семье и нашей стае омеги ничего не решают. Не имеют своего мнения, не имеют чувств. Они лишь бесплатное приложение к альфам. По крайней мере, так думает наш отец. В это вынужден верить и наш папа. — Мне нужно найти брата, — я вытираю глаза, некрасиво шмыгаю носом. — Ох, Чимин-и… Не нужно, сыночек! Смирись, маленький мой. Не будет по-твоему, а будет так, как говорит отец. Я не слушаю. Выбегаю из дома под тихий зов папы, и несусь к старой избушке в лесу. Тонкий аромат вереска, с явно ощутимыми нотками горечи подсказывает мне, что я правильно иду по следам брата. Я нахожу Юнги в лесной сторожке — маленьком деревянном срубе в одну комнату с печкой посередине, небольшим столиком у окна и узкой кроватью у глухой стены. Запыхавшись от быстрой ходьбы, я приближаюсь к брату и обнимаю его со спины. Тяжело дышу ему в район лопаток, руками оглаживаю рельефные плечи и грудь. Брат стоит словно столб, застывший и неотзывчивый. — Юнги-я… Братик… Любимый! — зову его. Он как в толще воды — с трудом разворачивается ко мне. Вижу его покрасневшие глаза. Альфа плакал? Мой такой сильный, гордый альфа, которого заставляют подчиниться против его воли. — Ты зря пришёл за мной, маленький. Скоро время ужина, отец хватится тебя. — Юнги, давай сбежим! — как и в тот раз, прошу я его. — Я не могу, Чимин-и. Нам некуда бежать, пойми. Я сын вожака, доминантного альфы. Значит, и сам доминантный альфа. Я не могу примкнуть к другой стае, потому что буду нести потенциальную угрозу для местного вожака. Нас никто не примет к себе, Чимин. А таскаться с тобой вдвоём по лесам, прятаться от альф-разведчиков отца… Не такой жизни я желаю тебе, братик. Юнги проводит рукой по своим волосам, треплет короткие прядки. Он всегда так делает в моменты тяжёлых душевных переживаний. Мне тоже хочется зарыться пальцами в его пшеничные волосы, подарить ему успокаивающую ласку и свою поддержку. — Чимин-и, нам придётся смириться, — бесцветным голосом продолжает брат. — Через неделю у меня гон. Я выберу себе омегу в стае и проведу с ней церемонию. А ты присмотрись к молодым альфам, братик, — Юнги делает над собой громадное усилие и улыбается одними губами: — Как тебе Чжи Сон или Хан Чаннёль? Кажется, оба неплохие ребята на пару лет старше, и частенько заглядываются на тебя на ярмарках. — Ты так просто говоришь об этом! А как же мы? Как же наши чувства? Юнги, как ты так спокойно говоришь о том, что выберешь себе омегу, когда мне даже думать об этом тошно? Ты отказываешься от меня? Ты меня больше не любишь? — и я не выдерживаю. Отшатываюсь от брата, падаю на застеленную цветастым покрывалом койку лицом вниз, захлёбываясь рыданиями. — Ты же мой истинный, я чувствую это! — Маленький мой, — голос старшего брата дрожит уже не меньше моего, — я люблю тебя, ты ведь знаешь! Кажется, я полюбил тебя с того момента, когда взглянул впервые в твои прекрасные глазки, когда папа положил тебя мне на колени. Полюбил твою улыбку, расцветающую при виде меня. Полюбил яркий румянец твоих нежных щёчек, когда я улыбаюсь тебе. — Юнги садится на узкую кровать совсем рядом со мной, касаясь своим бедром моего. Гладит меня по вздрагивающим плечами, в попытке успокоить. Наклоняется к моей шее, вдыхает мой потускневший от слез аромат. Дышит мной, наполняется моими феромонами, будто хочет запастись моей сладостью впрок. — Я так тебя люблю, мой маленький, что лишь эта самая любовь к тебе сдерживает меня, чтобы не натворить глупостей. Мне кажется, я способен перегрызть глотку собственному отцу, лишь бы быть с тобой. Испуганно подрываюсь на кровати, поворачиваюсь к брату, что произносит такие страшные слова. — Что ты так ошарашенно на меня смотришь, Чимин-и, малыш? — горько улыбается альфа. — Я — претендент на титул вожака в стае. Я слушаюсь только отца, как своего вожака. Но если я брошу ему вызов и убью его, то стану вожаком. И смогу взять себе того омегу, которого выберу сам. Резко повлажневшими от страха ладошками закрываю ему рот. — Нет, нет, Юнги! Молчи! Это же наш отец! — почти кричу я. Брат целует мои ладони по очереди, огрубевшими от физической работы пальцами утирает слезинки с моих щёк. — Вот потому, что это наш отец, я и прошу тебя, Чимин-и — смирись. Я боюсь того, на что я способен ради тебя. Помоги мне удержаться от отцеубийства… Мы родные, у нас одна кровь. Ты мой маленький братик. Было глупо с моей стороны позволить этим неправильным чувствам так глубоко пустить корни. Я виноват перед тобой, Чимин-и. Прости, что позволил ситуации зайти так далеко. Прости, что дал тебе напрасную надежду. Шарю рукой по кровати, в слепой попытке найти какое-то спасение, опору. Слова брата выбивают землю из-под моих ног, и я словно стою на краю каменного утёса, а шальной ветер так и норовит столкнуть меня в пропасть. Нахожу лишь пуховую подушку в изголовье. Притягиваю к себе, кладу на колени и сильно впиваюсь в неё мелко дрожащими пальцами. Если бы это были плечи Юнги, то наверняка на его коже остались бы синяки. … Я в прострации. Вокруг меня густое желе из боли и безысходности… Но… Но… Если мой брат согласен с решением отца и сможет прикоснуться к чужому омеге, то никто не заставит меня смотреть на это. И уж тем более я не позволю прикоснуться ко мне никакому другому альфе, кроме моего истинного. Даже если он отказывается от меня. Я просто сбегу, сбегу из этой семьи и этой стаи. Сбегу от этого альфы, который согласен отдать меня другому… Осторожный стук в дверь пугает меня. Юнги втягивает носом воздух и расслабляется: — Это папа. Юри заходит в сторожку и садится к столу — стул в избушке всего один. Мы с братом так и сидим рядом. Я по-прежнему обнимаю подушку, а Юнги сжимает руками железную рейку кровати. — Ох, дети… Простите, что подслушал ваш разговор, — начинает без обиняков папа. — Я очень боюсь, что вы можете натворить глупостей… — Как давно ты знаешь, папа? — с осуждением в голосе спрашивает альфа. — Почти с самого начала, я полагаю. Когда ты, Юнги, не отходил от колыбели Чимина, предпочитая играть с младенцем-братом вместо своих сверстников — я начал подозревать. Когда ты в первый раз взял на себя вину вместо расшалившегося Чимина, который испортил отцовский инструмент — я начал догадываться. Отец выпорол тебя, а плакал Чимин. Когда случился твой первый гон, и ты не носился как ошалелый по деревне в поисках свободного омеги, а взяв ночную сорочку брата, ушёл в эту избушку один — я уже знал наверняка. А в последнее время вам обоим совсем крышу снесло, и я устал караулить, чтобы вы не сотворили непоправимое. — Папа! Но мы любим друг друга! — всхлипываю я, в наивной надежде, что такие простые слова смогут решить все наши проблемы. — Я чувствую, знаю — Юнги мой истинный! Плевать, что мы родные братья! Мы просто альфа и омега, которые любят друг друга, которые предназначены друг другу!.. Юнги слегка сжимает своей большой ладонью моё колено, молча призывая меня быть сдержаннее. — Ох, мой бедный мальчик, — со слезами в голосе отвечает мне Юри, — ты ведь знаешь, как ваш отец относится к истинности. В его жизни истинность принесла ему только страдания, и теперь он не хочет верить в судьбу, считая, что каждый человек волен сам решать, с кем строить семью, невзирая на волчьи инстинкты. — Папа… Подскажи, как нам быть? Что мне сделать? Что вообще можно сделать в этой ситуации? — мука на лице Юнги отражается в глазах родителя, который и сам готов вот-вот заплакать. — Я боялся этого, боялся того, что ты сказал только что об отце, Юнги! Не хочу видеть смерть своих любимых. Если ты пойдёшь против отца, Юнги, вы погибнете оба. Ты молод и горяч, а он силён и опытен в битвах. Никто из вас не уступит в случае поединка. Для Еджуна — это дело принципа. Он вожак и не допустит неповиновения. Стая осиротеет. Мы с Чимином осиротеем. Папа уже не прячась, вытирает слёзы. Я утыкаюсь носом в плечо своего любимого. Брат дрожит, феромоны его горчат, забивая наши с папой лёгкие нотками дикого вереска. — Видят боги, я не должен вам это рассказывать… Но я не хочу потерять мужа, равно как и сына. Сыновей, — поправляет себя папа. — Юнги, тебе не нужно бросать вызов отцу, или сбегать из стаи вдвоём. Вы с Чимином можете быть вместе. Вы не родные по крови. Слова папы бьют по голове, как молот по наковальне. Мы с Юнги одновременно подскакиваем с кровати, неверяще переглядываемся между собой. Мы — не родные братья? — Папа… Что ты такое говоришь? — хрипит Юнги. — Сядьте и послушайте. Может быть после моего рассказа вы станете лучше понимать отца, и почему он так против истинности, — папа жестом указывает нам, чтобы мы сели на место. Подушка снова оказывается на моих коленях, но лишь одна моя рука сжимает набитый пухом бок. Пальцы второй держит в своей ладони брат, и я чувствую, как его мелко потряхивает, как он сжимает и разжимает свою руку, находясь уже на грани нервного потрясения. — Семнадцать лет тому назад, когда мы с Еджуном поженились, и я забеременел тобой, Чимин, случилась беда. Соседняя стая, с которой у нас были торговые отношения, внезапно напала на нас. Всё из-за того, что омега их вожака, познакомившись на одной из деловых встреч с Еджуном, признала в нём своего истинного. Омега была давно в паре, у них был сын, мальчик семи лет. Однако же, она сбежала от своего мужа в нашу стаю, пришла к моему мужу и сообщила об их истинности, в надежде, что мой альфа бросит меня и возьмет её в пару. Мы с Еджуном женились по любви, и никакая истинность с чужим омегой не входила в планы твоего отца, Чимин-и. К тому же я был беременный. Поддавшись слёзным уговорам омеги, он не выгнал её, как хотел изначально, а даже разрешил остаться в нашей стае, и выделил небольшой домик для проживания. Но меня не бросил, сохранив нашу семью. Тем временем муж беглянки собрал волков своей стаи и напал на наше поселение. Он пришёл за своей омегой, думая, что Еджун — виновник распада их семьи. Срывающийся голос папы давал нам понять, сколько боли было в этих воспоминаниях. Ему непросто было рассказывать это сейчас, возвращаясь памятью в те тяжёлые дни. — Много волков погибло и с той стороны, и с нашей. Чужой альфа был обескуражен и разбит морально, когда его собственная пара выскочила на защиту Еджуна. И альфа убил свою омегу, маму их общего сына! Этот момент до сих пор снится мне в кошмарах, и я кричу по ночам… Голос Юри прерывается, он шумно сглатывает, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Но бледность его лица выдаёт, что даже по прошествии стольких лет, эта жуткая картина стоит перед его глазами. Юнги же сжимает мою руку с такой силой, что мне становится больно. Опомнившись, брат ослабляет свой захват, и как будто прося прощения, нежно поглаживает мои пальцы. Немного успокоившись, папа продолжает: — Еджун победил, но какой ценой?! Он убил вожака напавшей стаи; наши альфы почти полностью истребили врага. Когда битва закончилась, и мы начали собирать раненых и убитых, чтобы помочь одним и похоронить других, открылась страшная вещь. Вожак чужой стаи взял на битву сына, альфочку семи лет. Возможно, он думал, что присутствие сына поможет его паре опомниться и вернуться в семью. Мальчика сильно ранили в пылу битвы, разорвав ему грудину и чуть не вырвав сердце… Кто посмел сотворить такое с ребёнком, Еджун так и не выяснил… Юри собирается с силами, чтобы говорить дальше, делает глубокий вдох. А брат как будто невзначай поднимает правую руку и кладёт ладонь себе под сердце, туда, где белая рубашка скрывает ужасный шрам. — Мы боролись за жизнь маленького альфы, сына нашего врага, изо всех сил, — сдавленным голосом продолжает папа. — Мой муж сказал, что ребёнок не виноват в грехах родителей. Мы позвали лучших лекарей из соседних селений, когда поняли, что наш не справляется с таким количеством раненых. Многие недели лекари не отходили от раненого ребёнка. Общими усилиями мы выходили маленького альфочку, вырвав из лап смерти. Я промывал твои раны целебными отварами, накладывал заживляющие мази, которые готовили лекари, и беспрестанно молился о тебе, Юнги. В один чудесный день ты очнулся, и с тех пор постепенно шёл на поправку. Но ты пережил такой сильный ужас, что твоя память услужливо выключила все твои воспоминания. Твоя жизнь началась с нового листа, Юнги, сынок. Еджун решил оставить тебя у нас. Я так сильно привязался к тебе за то время, что провел у твоего больничного ложа, что был только рад, когда мой альфа решил взять тебя в нашу семью. Еджун в стае строго-настрого распорядился считать тебя нашим сыном. Это было данью памяти твоей маме, которая погибла, защищая нашу стаю и Еджуна. И, когда пришло время, и у меня родился омега, мы поняли, что решение это было правильным. Роды были тяжёлыми, лекари едва смогли спасти меня и Чимина. Я… Я не могу больше иметь детей, и Еджун объявил тебя своим наследником, Юнги. Возникшая в избушке тишина не нарушалась даже нашим дыханием. Казалось, мы, все родные люди, замерли в ужасе, ожидая реакцию одного из нас на эти роковые слова. — Ты наверняка задумывался, почему твой волк отличается по цвету шерсти, сынок. Наша стая более тёмная — от коричневого до чёрного цветов. У твоей родной стаи была более светлая шерсть, от белой до рыжей. Твоя настоящая фамилия — Мин, а не Пак. Твоих родителей звали Мин Бэкхун и Мин Хваса, — заканчивает свой рассказ папа. Теперь уже я сжимаю пальцы брата, впиваясь ногтями в его кожу. Брат? Не брат. О Боги, за что вы так мучали меня? А родители? Ведь они не слепые: если понимает папа, то и отец знает, какой любовью я люблю брата! За что они обрекли меня на страдания, на битву с собственной совестью, которую я так успешно проиграл, позволив себе любить брата, как альфу? Почему они молчали? — Я чувствовал, что что-то не так. Я будто живу чужой жизнью… — шепчет едва слышно поникший Юнги. — Когда я был маленьким, в мои сны часто приходила белая волчица. Она и сейчас приходит, но уже реже. Я почти не вижу её больше, скорее чувствую присутствие. Когда она была со мной, мне было так спокойно на душе, так хорошо… Вот теперь я понимаю. Это моя мама. Белая волчица. Моя настоящая семья. И Юнги медленно, но неумолимо убирает свою руку из моей ладони.