Зов крови

Сумрак поселился в моей душе, несмотря на то, что папа рассказал такую обнадёживающую историю. Я должен был прыгать от счастья, летать как на крыльях, и вести себя крайне по-идиотски — словом, так, как обычно ведут себя счастливые люди. Но я не был счастлив. Мой любимый не брат мне; мои поцелуи, мои чувства не греховны или неправильны. Я волен любить Юнги как альфу, выбрать его себе в пару, и провести с ним свою первую и все последующие течки. Но… Но… Вот уже прошло пять дней с того момента, как папа рассказал нам в старой избушке настоящую историю Юнги. И за все эти пять дней мало что меняется в наших с ним отношениях. Я даже скажу, что Юнги отдаляется от меня. Он ходит хмурый и молчаливый. Не подмигивает мне, как раньше, украдкой от родителей. Не гладит меня по голове после ужина, как до этого. Не смотрит на мои губы, одновременно призывно прикусывая свою нижнюю. Не прижимает меня к себе и не вдыхает с шумом мой запах, уткнувшись лицом мне в ключицу. Не подкарауливает меня наедине, чтобы поцеловать страстно, чтобы до судорог в руках сжимать меня в объятиях. Не говорит, что любит. Я не понимаю, что он чувствует теперь, когда знает правду. Не понимаю, о чём он думает, когда молча сидит за столом за ужином и делает вид, что ест, ковыряя вилкой еду. О чём он думает, когда рано утром, как и всегда, уходит с отцом на лесопилку работать. Папа не сводит со старшего сына умоляющих глаз, но Юнги и его игнорирует. Юри каждое утро начинает с надежды, что вот сегодня сын посмотрит на него открыто и с улыбкой, скажет ласковым тоном, как обычно: «Я помогу, пап. Отдохни немного». Юнги по-прежнему облегчает наш с папой труд: втайне от отца колет дрова, приносит воду. Но каждый вечер надежда в глазах Юри гаснет, ведь любимый старший сын так и не говорит ему за целый день ни слова. Папа пытается говорить со мной; впрочем, настолько же безуспешно, как и в случае с Юнги. Я не знаю, что ему сказать, а ведь он будет спрашивать, решили ли мы что-нибудь с братом. Папа пробует говорить со всеми, кроме того, с кем действительно необходимо обсудить сложившуюся ситуацию — с отцом. Отец себе не изменяет: всё так же уходит утром на работу, так же молчаливо ужинает вечерами в семейной столовой, всё так же скупо роняет слова и всё так же с наслаждением посасывает свою трубку, дымя табаком у очага, всё так же падают его тапки ночью на пол в родительской спальне. И он всё так же уверен в своём решении: Юнги должен выбрать себе омегу в этот гон, а я — альфу через два месяца. Отец кидает как-то на неделе, что соберёт Совет стаи в воскресенье, чтобы официально представить омегу, выбранного в пару своим наследником, старшим сыном — Юнги. Отец ни секунды не сомневается, что всё будет выполнено, как он наказывает: Юнги в считанные дни облюбует себе супруга и приведёт счастливчика-омегу на Совет, держа того за руку. И я совершенно теряюсь, когда не вижу абсолютно никакой реакции брата на такой расклад. Юнги будто застывает сам в себе. Я очень стараюсь, чтобы застать брата одного, идущего с работы домой. Встречаю его на полпути, поджидая на лесной опушке на краю деревни. Юнги мрачно окидывает меня взглядом и недовольным тоном говорит, что я зря топал в такую даль, и что родители хватятся меня. — Братик… Я так скучаю по тебе! Обними меня, пожалуйста… — Нас могут увидеть здесь, — ворчит альфа сердито. — Так пойдём в лес! — наивно (или с коварной целью поцеловать его там) предлагаю я. — Мы пойдём домой, Чимин-и, — устало отмахивается от меня Юнги. — Юнги, ты… Не хочешь обнять меня? — кажется, весь мой мир держится на краю пропасти, и малейшее колебание воздуха может как спасти его, так и разбить об острые скалы. Это моя последняя попытка, ведь когда в прошлый раз, там, в избушке, Юнги сказал, что наши чувства были ошибкой — я не поверил ему. Не захотел верить. — Маленький мой, прости меня, — брат поднимает почерневшие от сдерживаемых эмоций глаза, и монотонным голосом толкает меня вниз, в пропасть, — нам следует подчиниться воле отца.

***

В следующие два дня папа замечает мои потухшие глаза, следы дорожек слёз на щеках. Мои горестно поникшие плечи. Но не замечает, как я тихонько уношу в лесную избушку кое-какие свои пожитки: смену нательного белья, тёплую одежду, небольшой мешочек с высушенным хлебом, немного вяленого мяса, тканевый узелок с чаем, объёмную железную кружку, запас спичек и соли. Большой заплечный холщовый мешок, чтобы сложить это всё. Я привожу в порядок свои самые крепкие ботинки, запасаюсь тёплыми стельками и носками, которые мы с папой долгими зимними вечерами вязали из шерсти наших овец. Путь до ближайшего города мне предстоит долгий, зима вот-вот вступит в свои права, и мне нужно быть готовым к трудностям одинокого путешествия. Или бегства. Я собираюсь бежать из родного дома, бежать как можно дальше от предавшего меня любимого человека.

***

Накануне созыва Совета стаи я сказываюсь больным. Отец грозно хмурит брови и требует непременного моего присутствия на Совете, где он объявит смерть моим надеждам. Папа, понимая моё моральное состояние, умоляет отца разрешить мне остаться дома. Что касается меня, то я нисколько не притворяюсь: мне действительно так плохо, что я физически не могу встать с кровати. Моё донельзя бледное лицо с синюшными губами не на шутку пугает папу: Юри без конца трогает мой лоб, проверяя температуру, носится вокруг меня с горячим сладким чаем и грелкой, и тихонечко спрашивает, нет ли у меня предвестников течки. Но вопреки некоторым признакам, моё тело не расцветает буйностью созревания, а болит каждой клеточкой, вместе с истекающей кровью душой. Юнги, который уже второй день фонит начинающимся гоном, не возвращается в дом с тех пор, как уходит ранним утром, и никто не знает, где он. Хоть бы в последний раз взглянуть на ещё пока моего любимого, последний раз дотронуться до его крепких ладоней. В последний раз поцеловать его глаза, губы. Ощутить, как расплёскивается его феромон при виде меня. Напитаться им в последний раз. Но мне не позволено всего этого, и единственное, что мне остаётся — бессильно скулить в объятиях папы, уткнувшись носом в его шею, пытаясь успокоиться, дыша родным запахом. Наконец, отец даёт команду папе выдвигаться. Мне милостиво было позволено остаться дома. Еджун, стоя на пороге моей комнаты, отсканировав моё дрожащее под двумя одеялами тело, снисходит до: — Останься дома, Чимин-и. Надеюсь, ты скоро поправишься. Или у меня очень сильный жар, спровоцировавший галлюцинацию, или в грубом мужском голосе отца я слышу нотки сострадания? Моё «спасибо» едва прошелестело в ответ, но отца уже и след простыл. Папа, поцеловав меня в лоб, тихо выходит следом за своим мужем. Что ж, я теперь предоставлен самому себе, и могу осуществить задуманное. Правда, легче сказать, чем сделать. Моё тело как деревянное, лихорадка отнимает силы, и до избушки я добираюсь целую вечность. Мои трясущиеся конечности отказываются подчиняться, и я падаю на холодную постель в стылой избушке.

***

С трудом разлепляю глаза, когда слышу странную возню: звонким металлическим стуком отзывается дверца поддувала в маленькой печурке посредине комнаты. Это первое, что я понимаю — обо мне заботятся, растапливая печь. Запах альфы в гоне — второе, что я ощущаю, придя в себя окончательно. Мой организм реагирует на феромон альфы. Я тоже начинаю пахнуть сильнее, и запах ванили растекается на моём собственном языке. Юнги открывает задвижку в трубе печурки, создавая тягу, дрова громко трещат в топке и огонь весело полыхает в просветах решётки печи. Я с огромным трудом меняю положение тела с размазанного по постели на сидячее. Осознаю, что сильно замёрз, пока лежал в беспамятстве. Я не совсем понимаю, сколько прошло времени с того момента, как я добрёл до избушки и отключился, упав на койку, но в единственное окошко заглядывает темнота. Брат зажёг керосиновую лампу на столе, и теперь всё пространство маленькой комнаты обласкано приглушённым тёплым светом. Юнги, шумно вдыхая наши смешанные запахи и хищно сверкая глазами, опускается передо мной на колени, обнимает меня за талию и утыкается лицом в мой живот. Он невыносимо терпко пахнет горным вереском и шалфеем, от его кожи исходит ощутимый жар — у Юнги предгон. Ещё несколько часов, и его накроет окончательно, превращая заботливого старшего брата в озверевшее от похоти животное. Но я не боюсь. Юнги здесь, со мной. Не в постели с чужим омегой, после церемонии благословения их как пары, а в лесной избушке. Согревает мою заледеневшую поясницу, тёплым дыханием щекочет сквозь ткань рубашки кожу живота. — Я не смог, маленький мой… — гигантскую полноводную плотину по имени «эмоции Юнги» наконец-то прорывает. — Не смог стоять там, под пристальными взглядами всей стаи, и врать о том, что мне нужен какой-то другой омега. Чужой. Юнги крепче сжимает меня своими ручищами. Альфы в гон плохо контролируют свою силу, но я не жалуюсь на боль. Это же мой любимый, и я приму от него всё его неистовство. — Мой маленький, мой омежка, мой любимый. Я пытался, но не смог отказаться от тебя, Чимин-и. Я люблю тебя, выбираю тебя и буду с тобой. Я сказал это достаточно громко и твёрдо, в присутствии всех волков, глядя отцу в глаза. Едва поднялся шум, возгласы и волнение, как я тут же обернулся и побежал сначала домой, к тебе. Затем, когда понял, что тебя нет, я чуть не сошёл с ума. Я бежал по твоему следу, вынюхивая сладкий запах, вдыхая остатки распадающихся молекул твоего феромона. Вот тут брат поднимает свою голову, выпрямляется, стоя на коленях, и мы оказываемся друг напротив друга, глаза в глаза, губы напротив губ. В избушке всё ещё холодный сырой дух, и пар из его рта клубится, долетает до моих губ, даря мне вкус его дыхания. Юнги кладёт свои руки на мои бёдра, чуть выше коленей, сжимая их время от времени в критические моменты своего рассказа, как бы прося у меня поддержки. И я с радостью дарю ему то, в чём он так нуждается сейчас: поглаживаю его плечи, шею, ласкаю мягкие коротко стриженые волосы. Делюсь своим теплом и любовью. — Я долго думал, сомневался, братик. Считал себя ненормальным извращенцем, которому не место на земле. Ты был ещё ребёнком, а я — взрослым альфой. Я сходил с ума в каждый свой гон, нюхая твою ночную рубашку, наматывая твою одежду на стоявший колом член, трахая собственный кулак и представляя невинного юного омегу под собой, своего брата, стонущего протяжно от сильных толчков моего члена внутри него. Как смешиваются наши феромоны, как сладко пахнет твоя смазка, как вкусно она растекается на моём языке, — тут альфа тяжело сглатывает, и я впервые задумываюсь о том, как долго ещё брат сможет держать себя в руках, ведь у него гон. — Представлял, как мой такой нежный Чимин-и кусает своими маленькими белыми клычками моё плечо, помечая омежьей меткой, а я заполняю его нутро горячим семенем. Как кусаю его сам, замершего неподвижно на моём огромном узле, и мы вместе растворяемся в блаженстве… Но и в отсутствие гона я не мог думать о тебе, как о младшем брате. Мои сумасшедшие сны показывали тебя как моего омегу, хранителя нашего домашнего очага, как папу наших общих детей. — Вот тут уже громко сглатываю я, представляя уютную картину мирно сидящего у камина семейства, где Юнги дремлет в кресле-качалке, держа на руках нашего уснувшего малыша, а я тихо любуюсь этой картиной из своего кресла, и прикладывая палец к губам, призываю нашего старшего сына, катающего у моих ног деревянную лошадку, играть потише. Наверное, представшая в моём воображении картина тихого семейного вечера наполняет меня таким предвкушением удовольствия и счастья, что мой запах изменяется. Становится более нежным и вязким, таким, что ощущается во рту как тающий на языке пломбир с ванильным вкусом. Юнги срывается: он дёргает меня ближе к краю кровати, раздвигает мои бёдра и вжимается в моё тело своим. Альфа обвивает меня руками, потираясь грудью о мою грудь через два слоя одежды — его и мою. Он склоняется к моей запаховой железе, что немного припухла, и слегка пульсирует под кожей, вместе с венкой, проходящей прямо по ней. Юнги втягивает мой феромон так нетерпеливо, так жадно, будто сильно торопится и боится не успеть. Его дыхание опаляет мою кожу, посылая непривычные горячие импульсы в мои соски и пах. Где-то на подсознании я начинаю понимать, что так у омег проявляется возбуждение. Мне нравится это пульсирующее чувство в моих интимных местах, и я сам прижимаюсь ближе к губам брата. Его горячий рот обжигает мою шею, язык начинает вылизывать ключичную впадинку, задевая железу. Наши стоны звучат одновременно, в унисон, сливаясь в один, на длинном выдохе. Юнги очень сильно, до синяков сжимает мои плечи, и отстраняется. — Братик… Ещё… Сделай так ещё, пожалуйста… — не стыдясь прошу я. Меня впервые так сильно накрывает сексуальным возбуждением. Я никогда раньше не испытывал этого чудесного ощущения настолько интенсивно. — Юнги. Не называй меня больше братом, — хриплым низким голосом просит в ответ альфа. — Х-хорошо, — сам не знаю почему, но мне вдруг на долю секунды становится страшно, и голос мой срывается… — Сейчас я поцелую твои невозможные губы, Чимин-и, — предупреждает меня любимый, — но я ещё не всё сказал, что хотел. Боюсь, если мы продолжим ласки, я не сдержусь… — Ну и пусть… — бездумно отвечаю я. — Маленький мой, я в гоне. Если я продолжу, это будет плохо для тебя. Ты ещё не созрел для близости, у тебя не было течки, и смазка пока не вырабатывается. Не хочу сделать тебе больно. Но не провоцируй меня, прошу. Я на грани. — Хорошо, Юнги, — разочарованно соглашаюсь. — Я постараюсь не дразнить тебя. Но только после обещанного поцелуя. — Маленький хитрый котёнок, — Юнги тянется к моим губам, которые уже просяще вытянуты для поцелуя. Долго нежит мои губы своими, поочерёдно мягко посасывает, обводит языком по контуру, лижет сначала верхнюю, а после неё нижнюю. Затем уже более настойчиво надавливает, просясь внутрь. И тогда я послушно размыкаю губы, а за ними и зубы. Одним властным движением его язык ныряет в тёплую пещерку моего рта, оглаживает изнутри нежные ткани. Я смущаюсь своей обильно выделяющейся слюны и мокрых звуков, которые слышны при нашем поцелуе. Но мой альфа, кажется, пытается вылизать мой рот досуха, испить мою слюну до последней капли, и в то же время хочет щедро поделиться своей. Так долго, глубоко, влажно и откровенно мы ещё не целовались — альфа берёг моё целомудрие вплоть до сегодняшнего дня. Но, когда Юнги целует меня вот так — страстно, настойчиво и пошло, — я понимаю, что совсем ничего не знаю об интимных отношениях альф и омег. Целуя напоследок меня в щёчку, как маленького, Юнги отстраняется. Ему требуется некоторое время, чтобы выровнять дыхание, и чтобы опасный блеск в его глазах стал менее ярким. Мне тоже пригодились эти мгновения передышки: и для восстановления дыхания и для неловкого ёрзания пятой точкой по кровати, в попытках унять волну беспокоящего меня зуда, и чтобы найти приемлемое положение для моего сдавленного бельём и штанами вставшего члена. Я так сильно возбудился от поцелуя… Мой любимый между тем поднимается с колен и направляется к печке. В маленькой избушке становится постепенно теплее, но дрова быстро прогорают, и нужно подкладывать ещё. Справившись с этой задачей, Юнги садится со мной рядом на кровать и берёт меня за руку. — Видят боги, я боролся с собой, Чимин-и. Долго ломал себя, заставляя подчиниться отцу. Когда же ты первый признался мне в своих чувствах, я дал слабину. Это было так легко и так одновременно трудно любить тебя, мой маленький братик! Я сходил с ума от желания обладать тобой! Настолько, что был готов убить собственного отца… Когда папа рассказал нам мою историю рождения, я был ошеломлён. Знать, что человек, которого я называл отцом, которого я уважал и слушался — убил моего настоящего отца и стал причиной смерти моей мамы… Юнги продолжает: — Я не знаю, какие чувства испытываю сейчас по отношению к нашим родителям, Чимин. Твоим родителям. Но я точно знаю одно: мне плевать на то, что скажет отец. Если он запретит нам быть вместе, мы уйдём из стаи. Попробуем выяснить у папы, где находится стая моих кровных родителей, и попросим ту стаю принять нас. Ведь наверняка у меня должны были остаться какие-нибудь родственники — дяди, двоюродные или троюродные братья. Возможно, они признают меня, и помогут нам. — О, любимый мой! Ведь это выход! Это может оказаться очень хорошим решением нашей ситуации. И тебе не придётся вступать в бой с нашим отцом! Ну, то есть, с моим… С Еджуном… — совсем жалобно заканчиваю я. — Верно, Чимин-и, маленький. Я не хочу становиться причиной твоих и Юри слёз. Будем надеяться, что отец не будет столь категоричен, как раньше. Или что у меня найдутся кровные родственники, способные нам помочь. И поскольку все беспокоившие меня вопросы мы обговорили, я наконец-то могу тебе сказать то, что уже давно вынашиваю в своём сердце. Будь моим омегой, Чимин, маленький мой. С сегодняшнего дня и до скончания времён. Стань моей парой! — С радостью, мой альфа! — с улыбкой отвечаю я, слыша, наконец, самые заветные для меня слова.