На пути к исцелению

***

      До пятницы Хёнджин запирается у себя, не желая с кем-либо контактировать. Всю эту неделю он изредка выползет из комнаты до туалета и иногда добредает до кухни, чтобы засунуть в себя хоть какую-то пищу и не свалиться в обморок. В общий чат с друзьями он пишет, что подхватил кишечный грипп, поэтому просит их не беспокоить его, дабы не заразиться. Верят они ему или нет, непонятно, но Джисон несколько раз на дню стучится в комнату, интересуясь его состоянием. Заходит и Феликс: разговаривает с ним через дверь, окутывает любовью, пока Хёнджин чуть ли не бьётся в истерике, теряясь в догадках. Когда он слышит до боли знакомый бархатный голос, желание забить на всё и просто впустить его внутрь сносит лавиной.              Но Хёнджин держится. Ему нужно всё обдумать и разработать план на случай появления Хёкджэ. А он точно появится — Хёнджин уверен. Наверняка Йонг уже доложил ему об их встрече. Опасаясь, что Хёкджэ нанял нового человека, Хёнджин регулярно проверяет из окна улицу, блокировку входной двери и защёлку на своей, что ведёт в спальню. Целыми днями он только и делает, что копает информацию о Хёкджэ и его семье, выискивая крупицы данных по закоулкам интернета. Вот только к пятнице ничего толком не набирается: владеет крупным бизнесом по производству машин, по слухам, весьма нечист на руку, у него есть прекрасная жена и сын. Сын, родившийся в сентябре того же года, что и Хёнджин. Сын, чьи год и месяц совпадают с датой рождения Феликса. Феликса, который тоже, мать его, Ли.              Сердце не верит, но темнота нашёптывает из-за угла, что Феликс предатель. Он воспользовался Хёнджином, заманил в свои сети, обманом заставил полюбить. Вот только не любить его в ответ не получается. Даже если он действительно окажется сыном Хёкджэ, Хёнджин готов простить ему всё, простить за ту любовь и заботу, которыми его одарил Феликс. Читая от него сообщения, он еле сдерживается, чтобы не ответить и не попросить приехать к нему, обнять, поцеловать, заняться любовью, словно ничего не случилось.              Чтобы удостовериться, что это всего лишь банальное совпадение, он шерстит инстаграм Феликса. Однако сомнений появляется лишь больше: никаких упоминаний родителей, семейных фотографий, только пейзажи Австралии и пара снимков с какими-то парнями. Неужели Феликс действительно может быть сыном Хёкджэ? Мог ли он сплавить его сюда из-за неприятностей в Австралии, заодно попросив присмотреть за Хёнджином? Вот только что-то явно пошло не по плану, раз Хёкджэ приставил ещё и Йонга следить за ним. Феликс уже тогда начал влюбляться? Или совесть не позволила? А затем не смог признаться ему во всём?       Бред-бред-бред.              Хёнджин чувствует, что окончательно сошёл с ума. Уставший от продолжающейся бессонницы с кошмарами, отсутствия общения с другими людьми, слежки и малого количества еды мозг не в состоянии рассуждать трезво. Мысли путаются, выводы — тоже. Все предположения смешиваются в единый ком: Хёкджэ, Хангён, Соджун, Феликс, Йонг. Кто из них лжёт? Кто говорит правду? Хёнджин не понимает и предпочитает не доверять никому из них. На всякий случай.              Последние силы он тратит на составление плана, который кажется безумным из-за своей простоты. Конечно, можно было бы попытаться надавить на условия сделки: Хёкджэ ведь обещал заплатить ему без танца, если хоть раз ещё напишет. Вот только Хёнджин сильно сомневается, что он его так просто отпустит потом, после клуба, учитывая до чего уже дошёл Хёкджэ. Поэтому, полагаясь на одну лишь удачу, Хёнджин надеется, что у него всё получится, когда придёт время.              Сидя на подоконнике, он осматривает потемневшую улицу, внимательно вглядываясь в каждую тень, но те оказываются самыми обычными людьми, спешащими по своим делам. Неужели Хёкджэ решил не донимать его больше своим вниманием вне клуба? С понедельника, когда Хёнджин раскрыл Йонга, никаких сообщений с незнакомых номеров больше не поступало, подарков тоже не было, как и ощущения слежки. Не нравится ему это. Словно затишье перед бурей.              Стук в дверь заставляет вздрогнуть.              — Хёнджини, мы можем поговорить? — снаружи слышится голос Джисона. — Тебе стало легче?              Спрыгнув с окна, Хёнджин спешит к двери, чуть приоткрывая её, чтобы видно было лишь его нос. Он бегло осматривает друга, как боковым зрением замечает движение и мгновенно напрягается, готовясь защищаться. Но из гостиной медленно появляется побледневший Феликс — сердце в груди начинает громко стучать. Здесь Феликс, его Феликс, который любит, оберегает, спасает. Он не мог поступить с ним так. Не мог.              — Любимый, тебе лучше?              В ушах шумит пульс. Любимый. Неужели Феликс всё ещё его любит? А любил ли вообще? Нет, точно любил. Невозможно так притворяться. Хотя ему удавалось полгода делать вид, что он понятия не имеет, кто такой Хёкджэ. Он наблюдал, как Хёнджин медленно сходит с ума, но молчал. Предатель.              Зубы скрипят.              — Мы тут пиццу заказали, — ненавязчиво продолжает Джисон, вновь обращаясь к Хёнджину. — Поешь с нами? Глянем что-нибудь или поиграем.       Поджав губы, Хёнджин с сомнением смотрит на друга. Он ужасно по нему соскучился, да и по Феликсу — тоже. Стереть бы из памяти разговор с Йонгом, чтобы забыть о возможном предательстве и оставить лишь светлые чувства. Хёнджин хочет просто любить его, просто быть рядом. От этого желания жжёт пальцы: ему необходимо прикоснуться к Феликсу. Вот только говорить с ними о случившемся Хёнджин не готов. Они не поймут, не примут, сочтут сумасшедшим. Хотя он уже сумасшедший.              Будто считав его мысли, Феликс аккуратно подступается, обещая:              — Просто отдохнём, Хёнджини. Мы давили на тебя в последнее время… Прости.              «Лжец», — проносится в голове. Как он может вообще здесь стоять и делать вид, что совершенно ни при чём, будто не он рассказал всё своему папаше, будто не он подружился с Хёнджином по его указке, будто не он совершенно случайно влюбился.              Или не он. Разве его Феликс мог так поступить хоть с кем-то? Душа и тело тянутся к нему, тянутся к исходящему от Феликса свету, которым он всегда освещал его мрачные дни. Следуя зову сердца, Хёнджин нерешительно выходит из комнаты и, не говоря ни слова, садится на диван. Точно так же неуверенно к нему с двух сторон подсаживаются Джисон с Феликсом. Атмосфера, мягко говоря, напряжённая: словно Хёнджин трогает руками оголённые провода под электричеством, что бьют его мелким током.              — Так… тебе правда лучше? — осторожно спрашивает Феликс. — Кишечный грипп больше не беспокоит?              — Лучше, — коротко отвечает Хёнджин.              Он замечает, как Феликс и Джисон переглядываются. Раздражение ворочается в груди. Если они сейчас опять примутся выносить ему мозг, Хёнджин точно не выдержит. Все эти нравоучения уже сидят в глотке. У него есть идеальный план, который окончательно поможет избавиться от Хёкджэ и без их помощи. Нужно лишь дождаться момента…              — Вы хотели что-то посмотреть? — слишком резко спрашивает Хёнджин, откидываясь на спинку дивана.              — А, да, — Джисон соскакивает с места в поисках пульта от телевизора.              Неловкость ситуации зашкаливает. Феликс протягивает к Хёнджину руку и сжимает ладонь — мелкий ток теперь исходит от этого прикосновения. Хёнджин переводит взгляд на их руки и не знает, что делать. Отдёрнуть? Сжать в ответ? Сердце, разум и поглощающая тьма наперебой кричат о разном.              — Я волнуюсь, любимый, — шепчет бархатом Феликс. — Мы можем тебе чем-то помочь?              Ласковое обращение растекается по телу, вытесняя из головы самые мрачные варианты. Феликс не может быть предателем, не может быть сыном Хёкджэ. Это всё глупое совпадение, не больше. Или может. Но он точно любит его, невозможно так идеально сыграть свою роль. Всё, что было между ними, самое настоящее и реальное.              Вспыхнувшее раздражение угасает так же быстро — непоследовательность эмоций сбивает, путает ещё сильнее. И мысли, и чувства похожи на запутанный клубок из разноцветных нитей — потяни за одну, и образуется ещё больше узлов.              Феликс осторожно кладёт голову ему на плечо и вздыхает: плечи стали слишком острыми из-за проступающих костей.              — Нашёл! — торжественно восклицает Джисон, демонстрируя им пульт, а Хёнджин дёргается от неожиданного возгласа.              Отвыкший от шума, Хёнджин старается успокоить своё сердце, что забилось в бешеном ритме. Он дома, он в безопасности, рядом лишь Джисон и Феликс. Феликс, который возможно является сыном Хёкджэ, случайно влюбившимся в такого жалкого Хёнджина. И как его угораздило вообще?              Они включают какую-то комедию, но Хёнджин даже не пытается уловить суть происходящего на экране: в голове слишком много информации и без этого фильма. Пока он находится рядом с самыми близкими людьми, когтистые лапы прячутся в тень, боясь сгореть от исходящего света. Феликс слишком хороший — как и Джисон, — чтобы хоть как-то быть замешанным в ситуации с Хёкджэ. Хёнджин верит в него. Хочет верить. Может, Хёкджэ попросту наврал ему? Попросил подружиться с тихим сыном коллеги, не прося ничего взамен? Как же, чёрт возьми, сложно.              Через полчаса мелькания лиц на экране раздаётся звонок. Феликс отходит, чтобы встретить курьера и забрать заказанную пиццу, а Джисон забалтывает Хёнджина, рассказывая ему о новом деле в суде, над которым он сейчас активно трудится.              — Думаю, они пригласят меня на постоянную работу, — довольно тянет он. — Ты просто не представляешь, как много меня хвалят! Такой кайф. Если я туда устроюсь, у нас будет больше денег и мы сможем найти квартиру побо…              Джисон замолкает, открывая широко рот и глаза. Хёнджин смотрит в ту же сторону, дабы понять, что так удивило его друга. На пороге гостиной стоит Феликс. Вот только не с коробками пиццы, а с очередной корзинкой с фруктами и цветами, в руках он держит клочок бумаги и впивается глазами в Хёнджина.              — Что это? — спрашивает Феликс. — Почему тебе присылает подарок Хёкджэ, и, судя по записке, далеко не первый?              Закусив губу, Хёнджин не знает, что ответить. Рой мыслей в голове вновь поднимается, создавая невообразимый гул — мешает. Он встаёт с дивана и забирает из рук Феликса записку, пробегаясь по ней глазами: «Надеюсь, ты уже выздоровел, и мы увидимся сегодня в клубе. С нетерпением жду твой танец, крошка».              — Откуда он знает твой адрес? За тобой всё же следили? Как часто он шлёт тебе подарки?              Феликс заваливает его вопросами, на которые нет никакого желания отвечать. Сейчас важно лишь одно: Хёкджэ сегодня придёт, и Хёнджин наконец будет свободен. Сегодня всё кончится, он обязательно воплотит свой план в жизнь. Последний танец, последний раз его потрогают без спроса, и больше Хёнджин никогда не вернётся в этот богом забытый клуб.              Улыбка против воли появляется на лице.              — Джисон? Ты в курсе?              — Прости, — говорит Джисон, обращаясь к Хёнджину, и выдаёт всё как есть: — Это уже второй подарок. Первый был в понедельник.              — Так вот из-за чего вы поссорились тогда, Хёнджин?              В комнате повисает тишина. Хёнджин поднимает взгляд на своего парня и видит в нём бурю негодования: ноздри Феликса раздуваются от глубокого дыхания, глаза будто горят неистовым пламенем, а пухлые губы превращаются в тонкую сжатую полоску. Феликс зол, и очень.              — Чего я ещё не знаю? — едва совладая со своими эмоциями, спрашивает Феликс.              — Возможно, на прошлой неделе кто-то следил за Хёнджином около дома, но я не увере…              — Не следил, — перебивает его Хёнджин. — Точнее, меня действительно преследовали, но не той ночью. Парень с биологического присматривал за мной по просьбе Хёкджэ. Мы с ним… поговорили в понедельник.              Он решает опустить подробности их разговора, не выдавая той правды, в которой он готов был придушить этого паренька, размозжить его череп о серый асфальт.              — Какого?.. — Джисон не успевает закончить, как Хёнджин его вновь перебивает:              — Он рассказал мне занятную историю о сыне Хёкджэ. Оказывается, мы с ним одногодки и он родился в сентябре, — тараторит Хёнджин, чувствуя, как его вновь поглощает тьма. Все самые немыслимые ранее гипотезы вырываются наружу в обвинительном тоне: — Забавное совпадение, учитывая, что фамилия Хёкджэ — Ли, не находите?              Феликс хмурится и ставит корзинку на пол, поворачиваясь лицом к Хёнджину:              — На что ты намекаешь?              — А то ты не знаешь, — смех вырывается из горла, Хёнджин закидывает голову назад, глазами упираясь в потолок, где не видно звёзд.              Звёзд, которые ему наклеил в комнате Феликс; звёзд, под которыми случилась их первая близость. Предатель. В уголках глаз скапливаются слёзы, но Хёнджин не даёт им выплеснуться наружу. Сейчас самое время Феликсу во всём признаться. И, если он действительно его любит, если действительно не хотел больше участвовать в делах своего отца, Хёнджин сможет его простить.              — Хёнджини, — Феликс подступается к нему ближе, обхватывая ладонями лицо и наклоняя вниз, чтобы Хёнджин посмотрел на него, — твои выводы не верны. Ты устал, вымотан и неправильно всё понимаешь. Ну же, любимый.              Но Хёнджин отпихивает его руки и делает несколько шагов назад. Да, он бы рад лечь спать, а не разбираться в этой тягучей трясине, но сейчас важнее прекратить этот ад. И ведь конец близок. До смены осталось несколько часов: там он отработает финальный танец перед Хёкджэ, потерпит его сальные комментарии, грубые прикосновения, заберёт деньги и уйдёт не оглядываясь. Совсем немного. Свобода так близка.              — Тебе нельзя идти сегодня в клуб, — вклинивается Джисон, становясь рядом с Феликсом.              Ещё один предатель. Это так он обещал быть всегда на его стороне?              — Но это мой шанс, как вы не понимаете?! — вскрикивает Хёнджин и пинает ногой корзинку.              — Там опасно, Хёнджин. Соджун… Если он во всём замешан, то может не прийти, как обычно, — Феликс поднимает руки в примирительном жесте, пытаясь его успокоить.              Наивный. В этом месте давно нет никакой помощи, никакой безопасности — никогда не было. Оно пожирает Хёнджина без остатка и забирает у него всё. Но он выберется, обязательно выберется. Через несколько часов всему придёт конец.              — Соджун?! — истерический смех заполняет комнату. — Он давно уже не помогает, не может! Хангён ему пригрозил!              — И сколько это уже продолжается? — Феликс замирает, ожидая ответа, но Хёнджин молчит. Тогда он переводит взгляд на Джисона: — Ты знал?              — Прости, — шепчет тот.              Что-то между ними тремя незримо ломается, трещит по швам и обрушивается прямо в ноги. Топчась на осколках их доверия, Хёнджин вышагивает круги по комнате. Феликс говорит, что его выводы неверны, но ведь он банально может бояться сказать правду. Если Феликс действительно в него влюбился, пока выполнял просьбу отца, то наверняка ему невыносимо видеть, во что его действия превратили Хёнджина. В безумную, параноидальную, совсем не похожую на себя бледную тень.              Или Феликс говорит правду. Он ведь не мог сыграть любовь? Единственное, во что всё ещё верит Хёнджин, — его любовь. Однако совпадений чересчур много. Феликс появился ровно в тот момент, когда в его жизни появился Хёкджэ. Он выбрал именно Хёнджина в свои друзья, хотя в аудитории было пару десятков человек. Именно с ним он стал разговаривать, втираться в доверие и принимать. Это не просто так.              Или просто?              Схватившись за голову Хёнджин издаёт стон. Сложно-сложно-сложно. Как же это всё сложно. Квартира давит на него, как и взгляды друзей.              — Хёнджин, — тихо зовёт его Феликс, — давай ты ляжешь спать, а когда хорошенько отоспишься, мы поговорим и всё обсудим?              — Мне нужно на работу, — отрезает он.              — Тебе нельзя туда. Мы не знаем, что в голове у Хёкджэ, не знаем, что он задумал, — настаивает на своём Феликс, медленно приближаясь к нему.              Когда он обхватывает его руками, пытаясь усмирить, Хёнджин брыкается и вырывается из объятий. Темнота поглощает, лишая частиц рациональности, затмевает собой весь свет, что исходит от Джисона и Феликса.              — Он — мой шанс на спасение, — шепчет Хёнджин. — Ты же хочешь, чтобы я ушёл оттуда? Я уйду сегодня же, как только заберу деньги Хёкджэ. Или мне называть его отец?              — Любимый, — Феликс явно не знает, как к нему подступиться, топчась на одном месте, — моего отца зовут Гёнхи, он сейчас в Австралии и живёт там уже тридцать лет…              — Ложь, — шипит Хёнджин.              Или правда.              Непонятно-непонятно-непонятно.              Квартира душит, как и находящиеся в ней люди. Воздуха совершенно не хватает, хочется на улицу, на свободу — от всех и всего. Оттолкнув от себя друзей, Хёнджин устремляется в коридор, сжимая в кулаке записку от Хёкджэ. Не переодеваясь, в домашних штанах и футболке, Хёнджин выбегает на улицу, слыша оклики позади. Он бежит от теней за спиной, от мрачных мыслей, от душной квартиры, от предателей.              Спустя пять кварталов беспрерывного бега становится трудно дышать. Хёнджин останавливается, упирается ладонями в колени и пытается отдышаться. Позади слышатся шаги. Неужели его сталкер настолько туп и решил ослушаться даже после угроз? Глупый, какой же глупый. Хёнджин готов убить его, вцепиться в него руками и ударить со всей силы о стену какой-то многоэтажки. Поворачиваясь назад, Хёнджин кричит что есть мочи:              — Я же сказал, что убью тебя!              Но обнаруживает за собой лишь молодую женщину с пакетами продуктов в руках, которая испуганно ойкает и пятится назад.              Цыкнув, Хёнджин разворачивается и продолжает свой путь. Необходимо успокоиться и взять себя в руки перед встречей с Хёкджэ: ему нужно достать компромат на этого ублюдка. Хёнджин уверен, что Хёкджэ будет ссать ему в уши, заливая, что опять просто беспокоился и этого не повторится. Но обязательно повторится. Спустя полгода слежки Хёкджэ не отступится просто так, и лишь вопрос времени, когда появится вновь, уже не сдерживаемый условиями клуба.              Главное — суметь осуществить свой безумный план. Хёнджин достаёт телефон — на смартфоне высвечивается почти полный заряд. Этого хватит, чтобы записать их разговор на диктофон. И должно хватить, чтобы отвадить от себя Хёкджэ, пригрозив полицией. В идеале было бы организовать видеосъёмку, но незаметно поставить телефон точно не получится. Остаётся надеяться, что хотя бы разговор удастся записать.              Спустя пару часов Хёнджин наконец добирается до клуба — ноги гудят от длительной пешей ходьбы, но сейчас плевать, как он вообще станцует перед публикой, ведь сегодня его последний день в этой сраной дыре. Практически на самом входе он сталкивается с Хангёном, что окидывает его удивлённым взглядом. Да уж, выглядит Хёнджин, мягко говоря, не очень.              — Что с тобой? И почему ты в такую рань? — спрашивает администратор, оглядываясь по сторонам. — Иди-ка в гримёрку, пока посетители тебя не заметили, иначе приватных танцев нам сегодня не видать.              Хангëн подталкивает его в спину в сторону коридора для персонала, причитая, что Хёнджин явился на работу в ненадлежащем виде. Но его комментарии совсем не заботят. Отделавшись от администратора, Хёнджин направляется к гримёркам, наслаждаясь мыслью, что это последний раз, когда он всё это видит. Обшарпанные стены, тяжëлый смог от сигарет, удушающий запах алкоголя, белëсые пятна спермы на обивках дивана, томные похотливые взгляды — всё закончится сегодня.              Хёнджин находит в гримëрке кожаные чëрные брюки и белую рубашку, переодеваясь из домашней одежды. В отражении зеркала он не узнаëт себя — это кто-то чужой, неизвестный ему, с безумной улыбкой, странным блеском в глазах, исхудавшим лицом и телом. Встряхнув головой, Хёнджин принимается наносить макияж, чтобы скрыть тëмные круги под глазами и придать лицу более живой оттенок. Через час он выглядит значительно лучше. Кивнув своему отражению, Хёнджин выходит через чëрный ход в их закуток, чтобы выкурить пару сигарет.              На телефоне десятки пропущенных вызовов и непрочитанных сообщений, в которых Джисон с Феликсом наперебой просят сказать им адрес клуба или просто вернуться домой. Хёнджин не отвечает, выпуская клубы дыма изо рта. Всё будет хорошо. Он справится, не даст себя в обиду и обязательно запишет компромат на Хёкджэ, чтобы тот больше не посмел его преследовать.              Тяжëлая дверь открывается, а из-за неё появляется Соджун — тело напрягается. Соджун всё ещё может быть заодно с Хёкджэ, если Йонг не соврал или не соврали ему.              — О, Сэм, привет. Ты уже тут? — Соджун мягко ему улыбается, прикуривая сигарету. — Рановато ты сегодня.              Хёнджин замирает, шестерëнки в голове начинают усиленно крутиться. Сэм, не Хёнджин. Соджун ни разу не называл его настоящим именем, хотя и Хёкджэ, и Хангëн его знают. Неужели?..              — Как ты меня назвал? — хрипло спрашивает он.              Соджун от его вопроса аж теряется, приоткрывая рот, из которого чуть не валится сигарета.              — Сэм. А как должен? Ты мне своего имени не называл, — нахмурив брови, Соджун с подозрением смотрит на него. — У тебя всё нормально? Больно ты странный в последние недели.              — Да вроде как, — скомкано отвечает он и добавляет дрожащим голосом: — Я Хёнджин, кстати.              Весело хмыкнув, Соджун протягивает ему ладонь для рукопожатия — то ли хватка у него такая крепкая, то ли Хёнджин слишком слаб, но ощущается даже немного болезненно.              — Приятно познакомиться, Хёнджин.              Соджун принимается рассказывать ему что-то ещё про наглых клиентов, которые позволили себе сегодня лишнего, но Хёнджин практически не слушает его, думая о своём. Если бы Соджун был нанят Хёкджэ, то точно бы знал его имя, как тот паренёк Йонг. Получается, единственный, кто мог за ним приглядывать в клубе, — это Хангён. Справлялся он со своей задачей из рук вон плохо, если уж на то пошло. Остаётся открытым вопрос лишь с Феликсом. От одной только мысли о нём в груди скребёт наждачкой. Стараясь отвлечься, Хёнджин делает над собой усилие, чтобы задать интересующий вопрос:              — Почему ты это делаешь?              — А? Делаю что? — Соджун хмурит брови, крутя в пальцах сигарету.              — Продолжаешь выгонять этих ублюдков, хотя Хангëн тебе пригрозил.              Соджун медлит с ответом, задумчиво затягиваясь сигаретой и выпуская дым в ночное небо.              — Наверное, меня так просто воспитали, — он пожимает плечами. — Не знаю. Просто считаю неправильным это всё. Танцы должны оставаться танцами. Да и как представлю, что если бы на вашем месте был мой сын… Всех бы тут передушил давно.              — Сын? У тебя есть ребёнок?              От искреннего удивления Хёнджин забывает обо всём. Соджун о себе никогда не рассказывал, поэтому новость о ребёнке слишком уж неожиданная.              — А ты думал, чего я в этой дыре торчу? В будни работаю охранником в магазине, а на выходных — тут вот. Ждём с женой дочку, так что деньги нужны.              Глаза заволакивает пеленой слёз: всё же в этом месте остался луч света. Чёрт. Как он вообще мог подумать, что Соджун плохой? Становится стыдно за своё поведение на прошлой неделе, однако на то были причины.              Плеча касается чужая рука, отчего Хёнджин вздрагивает. Кажется, Соджун что-то ему говорил ещё, но так и не дождался ответа.              — Ты чего дëрганый такой? — спрашивает он, а Хёнджин лишь качает головой, не желая рассказывать всю ту мерзость, что происходит сейчас у него в жизни. Соджун понимающе кивает и повторяет свой вопрос: — Я спрашивал, долго тебе ещё тут осталось работать?              — Надеюсь, сегодня последний день, — отвечает Хёнджин и отрывается от стены, чтобы чуть ближе подойти к Соджуну и заглянуть ему в глаза. — Мне понадобится твоя помощь во время индивидуальных танцев. Расскажу чуть позже. Поможешь мне?              Прищурившись, Соджун внимательно вглядывается в его глаза, будто пытается найти там ответы на свои неозвученные вопросы, затем, сжав его плечо, серьёзно говорит:              — Если ты не собираешься ограбить или убить кого-то из клиентов, то ладно.              Признаться честно, идея весьма неплохая, но Хёнджин не то чтобы знаток в убийствах людей и сокрытии улик, к сожалению.              Потушив сигарету, Хёнджин дожидается, пока докурит Соджун, и они вместе возвращаются в клуб — народу уже значительно прибыло. Окинув взглядом зал, он выискивает нужное ему лицо, однако в дымном полумраке ничего не видно.              До выступления на сцене остаëтся ещё целый час, поэтому Хёнджина припахивают к помощи в баре. Приходится немного помочь бармену, разнося напитки и получая за это новые сальные комментарии, липкие жирные руки и купюры в заднем кармане брюк. Мерзко, но Хёнджин терпит, предвкушая долгожданную свободу.              Когда приходит время выйти на сцену, Хёнджин делает глубокий вдох и выходит из-за кулис под свет софитов, где его уже поджидают танцоры из массовки. Грустная тягучая мелодия наполняет зал, погружая Хёнджина в транс. Он движется так плавно, передавая годами накопленные страдания и боль, обнажая перед всеми свою прогнившую душу. Чëрная повязка на глазах ограждает от блеска чужих глазниц, но не спасает от ощущения похотливых взглядов. Все присутствующие здесь мерзкие, и Хёнджин тоже мерзкий: добровольно выбрал продать сегодня своё тело ради долгожданной свободы.              Откидываясь назад, на подставленные руки других танцоров, которые ловят его и удерживают на весу, Хёнджин чувствует, будто проваливается в пропасть. В пропасть, где темно, холодно и одиноко, несмотря на десятки чужих прикосновений. Как иронично. Этот танец — исповедь его сердца.              Мелодия развивается, сквозь неё пробивается голос певицы, что повторяет раз за разом: «Я не смогу этого сделать, я не смогу этого сделать», — из-за чего повязка на глазах намокает. Хёнджин тоже не может, но должен — ради себя. Он срывает ткань с лица и плавно опускается на колени, скользя грудью по пыльному полу, заваленному блëстками и остатками конфетти. Стараясь не смотреть в зал, дабы не сталкиваться с глазами посетителей, что буквально раздевают его одним только взглядом, Хёнджин продолжает свой последний танец на этой сцене, выливая в движения все накопленные эмоции.              Под конец трёх часов танцев кажется, будто он хорошенько прорыдался. Голова побаливает, в носу стоит запах алкоголя и дыма, ими же пропитывается одежда вперемешку с потом. Со сцены Хёнджина встречает довольный Хангëн, присоединяясь к аплодисментам публики.              — Как же ты хорош. Явно стоит тебе выписать премию, это было нечто! — восклицает он, разводя руки в разные стороны для объятий.              Хёнджин смеряет их холодным взглядом и даже не думает о том, чтобы обнять администратора. Этот наглый ублюдок сливал о нём информацию Хёкджэ, и вообще неизвестно, какие у них там на самом деле существуют договорëнности.              — Много заказов сегодня? — интересуется Хёнджин, игнорируя сморщенное лицо Хангëна.              — Трое. Но один из них у тебя на два часа, — словно вскользь бросает он.              Два часа индивидуальных танцев? Это явно Хёкджэ. Однако даже для него это слишком долго. Что этот урод задумал? Ответ приходит в голову слишком быстро, заставляя сердце забиться в тревоге. Всё это так напоминает ситуацию, произошедшую несколькими годами ранее. Неужели Хёкджэ решил воспользоваться им? Перед танцем точно нельзя будет пить даже воду из холодильника — мало ли — и уж тем более не соглашаться на напитки, которые предложит Хёкджэ. В прошлый раз Хёнджин так сильно хотел пить, вымотанный несколькими часами танцев, что принял от своего сталкера напиток — большая ошибка. После нескольких глотков всё было как в тумане, а силы на сопротивление кончились. Печальный итог известен, и повторять этот опыт Хёнджин не намерен.              Первые клиенты проносятся со скоростью света, приближая Хёнджина к самому страшному моменту. Грудь словно сковывает цепями, дышать трудно и думать — тоже. Всё нутро кричит об опасности, в мыслях звучат голоса Феликса и Джисона, которые убеждают Хёнджина уйти прямо сейчас, но Хёнджин отмахивается — стерпит. Пять лет терпел — вытерпит и эти два часа личного ада. Он готов раздеться, готов потерпеть руки Хёкджэ, готов увидеть его стояк — всё, лишь бы это стало последним воспоминанием из клуба.               В коридоре достаточно тихо. У него есть ещё пара минут перед оставшимся клиентом, поэтому Хёнджин находит Соджуна у самого выхода.              — Насчёт помощи, — начинает Хёнджин, а Соджун весь обращается во внимание, становясь серьёзным. — Сейчас у меня будет клиент — Хёкджэ, он преследует меня уже несколько месяцев. Мне кажется, он может сделать что-то плохое.              Выпрямившись, Соджун глядит в сторону кабинок и хрустит костяшками пальцев, разминая кулаки.              — Я должен почаще тебя проверять?              — Нет-нет, — лицо охранника вытягивается, но Хёнджин спешит его перебить: — Он хорошо платит. Его чаевых мне хватит, чтобы покрыть обучение, понимаешь? Если я сделаю то, что он просит, тогда будет моя последняя смена.              Соджун выглядит явно недовольным и несогласным с происходящим, но времени объяснять все трудности жизни попросту нет. Минуты поджимают.              — Просто приди, когда я попрошу, ладно? — Хёнджин переходит на шëпот, боясь, что их может кто-то услышать из посторонних. — А если… если что-то пойдёт не так, ты должен не дать им стереть записи.              — Не нравится мне всё это.              — Мне тоже. Но это мой шанс вырваться отсюда, понимаешь? Просто помоги, прошу тебя.              Покосившись в сторону нужной Хёнджину комнаты, Соджун глубоко вздыхает, но всё же кивает.              — Я буду прислушиваться. Кричи громче, ладно?              Выдавив из себя улыбку, Хёнджин шепчет ему «спасибо» и направляется в сторону VIP-кабинки, что подсвечивается фиолетовым неоном. Как иронично. В этой кабинке всё и случилось, сюда Хёнджин ни разу не заходил после изнасилования. Судьба та ещё дрянь. Быстро достав свой телефон, Хёнджин включает запись диктофона в надежде, что через ткань одежды будет слышно, а сам смартфон не будет слишком сильно выпирать из кармана брюк. Мысленно перечислив самые крупные созвездия, Хёнджин проходит внутрь небольшой комнаты.              Хёкджэ уже ожидает его, сидя на диванчике и широко расставив ноги, пока что-то строчит в телефоне. Перед ним на низком столике стоит бутылка вина, бокалы и горы фруктов — подготовился, ублюдок.              — О, Хёнджин, ты пришёл, — Хёкджэ тянет губы в омерзительной улыбке и откидывает телефон рядом на диван. — Проходи, крошка. Я ужасно соскучился по тебе, — он похлопывает ладонью по месту рядом с собой, приглашая тем самым Хёнджина устроиться рядом.              — А как же танец?              Уж лучше он два часа будет отплясывать перед этим уродом, чем сидеть рядом с ним. Тем более на этом самом диване, где произошло самое отвратительное, что когда-либо случалось с Хёнджином в жизни. К горлу подкатывает тошнота от проносящихся перед глазами воспоминаний, в нос проникает лаванда с металлическими нотками, а в ушах стоят хрипы, смешанные со стонами. Хёнджин перебирает в голове туманности, чтобы хоть немного расслабиться и унять приступ начинающейся паники. Сейчас неподходящий момент для этого.              — Да брось, у нас полно времени, ты ещё отработаешь своё, — Хёкджэ машет рукой и кивает в сторону дивана.              Собрав волю в кулак, Хёнджин усаживается рядом, сохраняя между ними дистанцию. Хёкджэ это явно не нравится — он смеряет его разочарованным взглядом и берëт в руки бутылку вина, откупорив её штопором. Бокалы заполняются красной жидкостью, Хёкджэ протягивает ему один из них, но Хёнджин отказывается:              — Простите, я не пью. Ни на рабочем месте, ни вообще.              Горький опыт заставил забыть об алкоголе, кажется, до конца дней Хёнджина.              — Не бойся, Хангëн разрешил тебе выпить, — настаивает Хёкджэ, настырно суя ему вино.              Мысленно придушив в голове Хёкджэ, Хёнджин принимает бокал, но просто крутит его в руках, не прикасаясь к нему губами. Он ни за что не выпьет его содержимое, а если Хёкджэ так надо, то пусть попробует влить ему вино в рот силой.              — Вы обещали меня не преследовать, — напоминает Хёнджин. — И не сдержали слово. Я не должен здесь вообще находиться.              Хёкджэ смеëтся, запрокидывая голову на спинку дивана, у него даже слёзы выступили в уголках глаз.              — Ты преувеличиваешь, крошка. Я просто послал тебе пару подарков и несколько раз поинтересовался, как там у тебя дела. Это не преследование.              — Вы наняли человека, который ходил за мной, — цедит сквозь зубы Хёнджин.              Злость поднимается изнутри, но он старается оставаться внешне холодным, не выдавая своего состояния: подобные Хёкджэ только и ждут этого.              — Наверное, Йонг меня не так понял, — приторная лживая улыбка появляется на остром лице. — Я лишь просил его доставить фрукты и иногда приглядывать за тобой на учëбе. Ничего более. Я ведь не монстр какой.              С этим Хёнджин готов поспорить. Рядом с ним сидит самый настоящий монстр, хищник, что заманивает жертву в свои сети. С ним нельзя расслабляться, необходимо постоянно быть начеку. Стиснув ножку бокала, Хёнджин решается прощупать почву.              — А как же ваш сын? Вы тоже его просто попросили приглядеть за мной?              — При чëм тут Вун? — Хёкджэ щурится, смотря на него. — Или ты мне пытаешься так угрожать? Послушай, мальчик, за моим сыном охотятся люди посерьëзнее, чем какой-то бедный студент. Даже не думай, что сможешь взять меня этим, — он показательно громко смëтся и приближается к Хёнджину, чтобы грозно прошептать: — Не смей играть со мной.              Сердце замирает.              Вун? Неужели Хёнджин всё же ошибся, идя на поводу своих мрачных мыслей? Нет, он знает, что у Феликса есть корейское имя, вот только имя это — Ëнбок. Чëрт-чёрт-чёрт. Грëбаный недосып не дал ему мыслить трезво.              Хёнджин шумно сглатывает, пытаясь проглотить ком в горле, однако легче не становится. Он старается выглядеть уверенно, смело, но, кажется, у него это совершенно не получается, так как Хёкджэ становится мягче и говорит ласково, словно с маленьким ребёнком:       — Не бойся меня, крошка, — сальная рука обхватывает ладонь Хёнджина, из-за чего по телу проходит мелкая дрожь.              Мерзко.              — Давайте лучше обсудим условия, — предлагает Хёнджин, переводя тему и как бы невзначай выдëргивая ладонь, чтобы выпить вина.              Он подносит к губам бокал — рука подрагивает — и делает вид, что немного отпивает, но, как только опускает его, тут же протирает рот тыльной стороной ладони, пока Хёкджэ отрывает для себя гроздь винограда.              — Сразу к делу, да? Только о работе и думаешь, а я ведь приготовил тут для тебя стол, хотел, чтобы ты отдохнул, — наигранно горько вздыхает Хёкджэ. — Я накину тебе сегодня, возьмëшь два выходных, а то выглядишь уставшим. Ну и вымотал же тебя клуб, совсем не бережëшь себя.              Вот только вымотал его в первую очередь не клуб, но Хёнджин не произносит этого вслух, оставляя мысли при себе. Вся эта атмосфера и якобы добрый Хёкджэ настораживают. Он точно готовился сделать нечто большее, чем в очередной раз полапать его без одежды — сомнений нет. Благо, телефон всё записывает, но лишь бы сил отбиться хватило. Со вторым туго из-за недоедания, недосыпания и трёх часов танцев на сцене, поэтому остаётся надеяться на связки и орать как можно громче, чтобы его услышал Соджун.              — Тогда сначала деньги, — ставит свои условия Хёнджин.              Если Хёкджэ всё же попытается сделать то самое страшное, о чём думает Хёнджин, то денег ему потом не видать. Надо выбить их сразу.              — Хватка у тебя, крошка, потрясающая, — хмыкает Хёкджэ, но всё же достаёт бумажник и отчитывает два с половиной миллиона вон.              Сумма просто нереальная за простой двухчасовой танец, даже если и с приставаниями. Внутри бушует буря, предвещая грядущий ужас, но он готов к нему. Хёнджин быстро забирает деньги, скручивая их в трубочку и засовывая в карман брюк.              Следующие полчаса проходят в беседе. Точнее, в монологе Хёкджэ. Хёнджин внимательно его слушает, пытаясь выведать новую для себя информацию, бережно записывая её на подкорке, и лишь изредка кивает или мычит что-то неопределённое. То и дело руки Хёкджэ оказываются на бëдрах, ненавязчиво поглаживая, и устремляются к паху. Но Хёнджин их перехватывает, отстраняя от себя, и говорит как можно чётче — чтобы было слышно каждое слово на записи, — что он против прикосновений к интимным местам. Хёкджэ это не особо нравится: каждый раз он хмурится и морщит лицо в гримасе отвращения, а затем предпринимает очередную попытку добраться до паха Хёнджина.              — Ладно, начинай свои танцы, — сдаëтся Хёкджэ, махнув рукой в сторону стереосистемы.              Поднявшись на ноги, Хёнджин замечает, как сильно они дрожат, да и всё тело — тоже. Он находит какой-то длительный плейлист, и, как только начинает звучать первая песня, принимается за танец. Краем глаза Хёнджин замечает, как время от времени колышется занавеска, отделяющая их комнату от коридора — Соджун продолжает выполнять свои обязанности, что не может не радовать. Остаëтся надеяться, что, когда придëт время, он не подведëт и поможет. У Хёнджина только и остаётся надежда.              — Раздевайся давай уже, — подгоняет его Хёкджэ. — Или, думаешь, я столько бабла тебе отвалил, чтобы смотреть на эти тряпки?              Стиснув зубы, Хёнджин принимается расстëгивать рубашку, делая это как можно медленнее. Но когда тянуть время становится уже неудобно, он снимает её, откидывая на край дивана, с которого слышится судорожный вздох.              — Ты так прекрасен, крошка, — шепчет сквозь музыку Хёкджэ. — На такую красоту никто не должен смотреть, кроме меня. Твой парень тебя не заслуживает. Что у него есть вообще? Маленькая квартирка с одной комнатой?              Хёнджин чуть ли не запинается о собственные ноги от его слов. Неужели он знает, где живёт Феликс? Но ведь Йонг говорил, что не следил за ним вне университета. Тогда как?              — Откуда вам это известно? — как можно спокойнее спрашивает Хёнджин, стараясь не выдать своего страха.              Но Хёкджэ не отвечает, нагло ухмыляясь. Блеск его глаз в полумраке выглядит зловеще. Горло словно стискивает чужая рука, с силой сжимая.              — Штаны, крошка.              Еле двигая неслушающимися руками, Хёнджин расстëгивает ширинку и как можно аккуратнее снимает брюки: нельзя выронить телефон. Он кладëт их так, чтобы карман со смартфоном был сверху и не заглушался лишними слоями ткани. Эта запись — шанс на его спасение от преследования. Хёкджэ не сможет отмахнуться от угроз пойти в полицию и наверняка отступится.              — Теперь подойди ко мне, — Хёкджэ манит его рукой, облизывая губы.              Повторяя про себя как мантру, что всё скоро закончится, Хёнджин подходит к дивану, становясь лицом к Хёкджэ, но тот его разворачивает спиной и грубо хватает за таз, усаживая на свои ноги. Ягодицами Хёнджин чувствует чужое возбуждение и старается дышать ровно. Он пытается встать, но ладонь Хёкджэ обхватывает его горло, вынуждая оставаться на месте.              — Куда это ты собрался? — горячее дыхание ощущается около уха. — Не рыпайся, я заплатил.              Страх сковывает. Воспоминания прорываются семибалльными волнами, сбивая с ног. Хёнджин хочет пошевелиться, но не может: тело цепенеет. Всё, что у него выходит, — это просто замереть, пока грязные мерзкие руки шарят по его оголëнным торсу и бëдрам. Отвратительно, как же всё отвратительно. Глаза слезятся от ненависти к самому себе, ведь Хёнджин знал, что его ждëт. Знал, но всё равно пришëл, несмотря на протесты Джисона и Феликса. Надеялся, что будет хитрее, сильнее. Идиот, какой же идиот.              — Пусти, — даже одно слово выходит с трудом изо рта.              — Ты сам согласился, крошка.              Сам. Сам вырыл себе яму, сам позволил Хёкджэ нарушить их договор, сам позволяет ему себя трогать. Сам виноват. Слëзы обиды накатывают на глаза — заслужил. Чем Хёнджин лучше всех этих клиентов? Жадный до денег, жадный до свободы. По лицу уже начинают струится солëные дорожки, стекая в приоткрытый рот и капая с подбородка на голые ноги. Видели бы его сейчас Феликс с Джисоном, что бы они подумали? Что Хёнджин жалкий, ничтожный, не в силах за себя постоять? Господи, какой же он…              Мысль обрывается, когда Хёнджин чувствует, как в ягодицы грубо толкаются. Чужой стояк рвано потирается об него, вызывая новые вспышки ненависти. Ненависти к этому ёбаному ублюдку. Рукой Хёкджэ сжимает член Хёнджина через трусы, а тело простреливает током. Разум заволакивает дымкой ярости.              Феликс всегда спрашивал его разрешения, Феликс всегда говорил, что у Хёнджина есть выбор и он не заслуживает к себе подобного отношения. Так нельзя, это неправильно. Ни Джисон, ни Феликс никогда бы не подумали, что он жалкий. Они твердили, какой Хёнджин сильный и со всем справится, даже когда он был слабым и не справлялся.              Решимость из самых глубин поднимается наружу, и Хёнджин стремится из захвата — рывком подаётся вперёд, однако Хёкджэ, быстро поняв, что происходит, сильнее сжимает его шею. Воздуха не хватает. Перед глазами темнеет и мутнеет, сознание ускользает; Хёнджин впивается ногтями в чужие ладони, но сил слишком мало.              Всё расплывается. Он практически не понимает, что происходит, лишь чувствует, как его откидывают на диван — макушка больно ударяется о сиденье, — а сверху придавливает грузное тело. Хёкджэ отпускает шею, пока умещается на нём, что немного возвращает Хёнджина в реальность — он пихает этого урода, но не может сдвинуть с себя: сил слишком мало. Набрав в лëгкие кислорода, он кричит что есть мочи:              — Соджун!              По лицу прилетает увесистая оплеуха, во рту и в носу появляется кровь, но Хёнджин не сдаётся, продолжая отбиваться. Он хаотично колотит Хёкджэ кулаками — кажется, тому совершенно насрать — до куда выходит дотянуться. Пускай его слабые удары не наносят никакого урона Хёкджэ, но хотя бы затрудняют его действия. Пускай он получает тяжёлые удары в ответ — больно, но терпимо. Хёнджин справится, он должен справиться и не дать над собой надругаться, поэтому кричит ещё раз, но его рот затыкают рукой, которую он тут же кусает со всей силы. Между зубами рвётся плоть, рот наполняется новой порцией крови — похоже, Хёнджин неплохо так его укусил.              Пытаясь вырвать ладонь из тисков его зубов, Хёкджэ предплечьем второй руки давит на шею. Рот машинально открывается, чтобы глотнуть воздуха, а Хёкджэ, освободившись, вновь наотмашь бьёт его по лицу, отчего голова Хёнджина резко поворачивается набок, а в ушах начинает звенеть. Похоже, у него будет сотрясение.              Где же Соджун? Он опять выкрикивает его имя, но из горла доносится лишь бульканье скопившейся крови. Краем глаза Хёнджин замечает, как Хёкджэ свободной рукой, пока другой — удерживает его за горло, шарит по своим брюкам: пытается снять? Нет, нельзя. Хёнджин лягается, отпинывается, суматошно двигает ногами — что угодно, лишь бы не даться ему. Он тянется рукой к бутылке, но не может ухватиться за неё, поэтому остатками сил толкает стеклянный столик, который на круглых ножках откатывается к выходу из комнаты и чуть выезжает в коридор. Это должен заметить Соджун.              Секунды кажутся вечностью. Мышцы и тело ноют, кровь мешает нормально дышать, перед глазами всё расплывается из-за слёз, к горлу подкатывает тошнота. Хёнджину кажется, что он вот-вот отключится, если Хёкджэ ударит его ещё пару раз, но он начинает терять сознание быстрее из-за сдавливающей горло руки. Комната погружается во мрак, лишь знакомая табличка эвакуационного выхода жжёт сетчатку. Попался в одну и ту же ловушку.              Он почти смиряется с мыслью, что сейчас всё повторится, как к нему приходят на помощь. Вес чужого тела исчезает, слышится голос Соджуна, который что-то яростно кричит, а Хёнджин поворачивает голову набок, чтобы сплюнуть скопившуюся кровь. Толком не придя в себя, он тут же поднимается на ноги и отлетает в угол, хватая свои вещи. Шатает, но он держится. Стерев слëзы с глаз, Хёнджин наконец видит Соджуна, который крепко держит Хёкджэ, сдавив предплечьем шею, и электрошокером упирается ему в живот. Гул в голове резко стихает, сердце начинает биться в бешеном ритме, в ногах появляется энергия, а боль словно притупляется: адреналин?              — Ты как? — спрашивает его Соджун, окидывая обеспокоенным взглядом.              В ответ Хёнджин неопределëнно пожимает плечами и вспоминает, что есть кое-что поважнее его состояния сейчас.              — Камеры, — шепчет он.              Хёнджин не знает, как Соджун сможет забрать записи, не знает, насколько сильно подставит его этим, но они нужны. Аудио, конечно, хорошо, однако видео — неопровержимое доказательство. Так Хёкджэ можно будет держать на поводке и не дать к себе больше приблизится.              Соджун размышляет несколько секунд, а затем бьёт электрошокером Хёкджэ, отчего тот отключается. Он выбегает из кабинки, вытаскивая оттуда обнажëнного Хёнджина.              — Этот хуй скоро придёт в себя, — приговаривает он, пока они идут по коридору. — Одевайся быстрее и сваливай, я постараюсь вытащить записи.              — Иди, я справлюсь, — обещает Хёнджин, попутно надевая рубашку.              Кивнув, Соджун спешит в сторону комнаты охраны, а Хёнджин наспех надевает брюки, даже не застёгивая. Как можно скорее он покидает клуб через чёрный ход, избегая других охранников, и, не вызывая такси, просто бежит. Бежит в сторону квартиры Феликса; бежит, не обращая внимания на забитый кровью нос и потрëпанный вид; бежит, признавая свою опрометчивость и надеясь, что Феликс его простит; бежит, словно это его единственный шанс на спасение.              К счастью, дом Феликса находится гораздо ближе к клубу, чем их с Джисоном квартира, поэтому Хёнджин добегает до неё, по ощущениям, минут за двадцать. Введя код от домофона, он, не дожидаясь лифта, быстро поднимается на седьмой этаж и нажимает на кнопку дверного звонка. Лишь бы Феликс был дома, лишь бы он вернулся, лишь бы простил за всю ту глупость, что ему наговорил Хёнджин. В голове хаос: вспышками проносятся недавние события из клуба, ссора в их с Джисоном квартире, испуганные лица друзей. Идиот-идиот-идиот.              Сквозь гул он слышит щелчок замка и как открывается дверь, но не может найти в себе силы посмотреть Феликсу в глаза.              — Хёнджин, что ты… — Феликс замолкает, замирает, перестаёт дышать.              Непрекращающийся гул в ушах мешает.              — Прости. Прости меня, Ликс. Я такой… Господи. Ты был прав, прав во всём. Прости, что не поверил тебе, прости, что пошёл туда, прости… — он захлëбывается словами, слезами и кровью.              Феликс отнимает его руку от дверного звонка, и гул наконец стихает. Он осторожно проводит Хёнджина в квартиру, перед этим запираясь на все замки. Только оказавшись в комнате на диване, Хёнджин понимает, что у него всё ещё льются слёзы из глаз, а тело мелко подрагивает.              — Я ни в чём тебя не виню, Хёнджини. Просто расскажи мне всё, что случилось, — говорит так мягко, из-за чего слёзы подступают сильнее.              Хёнджин поднимает на него взгляд и видит перед собой бледное лицо, на котором так ярко светятся звёзды.              Он рассказывает. Рассказывает всё, что случилось этой ночью и что происходило всю прошлую неделю. И про преследователя, и про его слова, и про то, как Хёнджин искал информацию на Хёкджэ и как потом этот Хёкджэ приставал к нему. Во время своего рассказа Хёнджин вспоминает о диктофоне и проверяет телефон, останавливая запись. Феликс не смотрит на него с осуждением, в его глазах лишь океаны боли и сожаления, а на щеках влажные дорожки от слёз. Стоит Хёнджину подвиснуть в рассказе, как Феликс украдкой вытирает лицо, но он всё замечает: и его трясущиеся руки, и дрожащие губы, и наворачивающиеся слёзы. Но Феликс стойко держится, внимательно выслушивая, пока крепко держит его за руку.              Сколько времени проходит, Хёнджин не знает, но, закончив рассказ, чувствует невероятную усталость и боль, что медленно расползается по телу: действие адреналина кончилось.              — Мне нужно в душ, — говорит он. — И спать. Я так ужасно хочу спать.              — Нет, нельзя, — отвечает ему Феликс. — Мы сейчас же поедем в полицию, и это не обсуждается, Хёнджин, — сразу же говорит он, заметив, что Хёнджин открывает рот. — Пора с этим покончить. Ради тебя и всех тех, кто там остаётся работать.              Сердце мечется, а вина грызёт изнутри, уверяя, что Хёнджин это заслужил. Он пытается воспротивиться, но вымотанность даёт о себе знать: даже на банальный спор больше нет сил, поэтому Хёнджин просто кивает. Плевать. Будь что будет. Тем временем Феликс вызывает такси и печатает сообщение Джисону. Уже на выходе из квартиры Феликс протягивает ему толстовку, чтобы он хоть как-то прикрылся и не замёрз.              Всю дорогу до полицейского участка таксист обеспокоенно на них посматривает и пару раз интересуется, всё ли у них в порядке. Феликс что-то тихо ему отвечает, а Хёнджин просто хочет, чтобы этот день поскорее закончился, а после началась новая жизнь без сраного клуба.              В приёмном их встречает на вид приятная полицейская и отводит в отдельную комнату. У него изымают телефон и детально опрашивают — приходится рассказать каждую мелочь, каждое прикосновение и фразу. Хёнджин говорит долго, ему кажется, что проходит несколько часов, пока он отвечает на уточняющие вопросы. Он вновь переживает этот ужас, раз за разом повторяя свою версию событий. Рассказывает и о произошедшем этой ночью, и о недавнем преследовании, и о прошлом, когда почти три года назад над ним надругались. Хёнджин вспоминает и о лаванде, смешанной с запахом крови, о шершавом противном голосе и таких же руках. Сотрудница полиции действует тактично, не осуждает, даёт время прийти в себя, когда ему это требуется. Из-под его ногтей берут соскобы, чтобы выявить частички чужой кожи, просят раздеться, чтобы сфотографировать каждый синяк с царапиной, и фиксируют-фиксируют-фиксируют.              — Вы сказали, что вам дали чаевые за приватный танец, — сверяясь с показаниями, говорит полицейская.              Хёнджин настораживается.              — Да, два с половиной миллиона вон.              — Мы вынуждены их изъять. Это улика, поэтому…              Внутри что-то обрывается.              — Но как же я тогда заплачу за учёбу?..              Неужели он терпел это всё зря? Как ему теперь оплатить последний семестр и закончить университет? Что он будет делать? Может, забрать заявление? Хёнджин уже хочет сдать назад, но его останавливает тёплая рука Феликса, сжимающая ладонь.              — Мы разберёмся, Хёнджини. Что-нибудь придумаем, — успокаивающе шепчет он.              И что они смогут сделать? Феликс безработный, Хёнджин теперь — тоже, а стипендии Джисона и оплаты за практику точно не хватит. Ситуация становится совсем безвыходной.              — Послушайте, — вмешивается полицейская. — Я передам ваше дело самому лучшему прокурору. Возможно, мы сможем чем-то помочь, выбить какую-то компенсацию до суда. Но не забирайте заявление, помогите нам наказать их.              Хёнджин смотрит на её умоляющее лицо и сдаётся: в конце концов, если его не отчислят после этой истории, может, получится взять себе академический отпуск. Он отдаёт деньги и одежду, оставаясь в одной толстовке. Чёрт, надо было взять что-то из дома Феликса. Куда он теперь в таком виде? Словно прочитав его мысли, Феликс говорит:              — Джисон ждёт снаружи, он привёз твои вещи. Побудешь тут без меня?              Кивнув, Хёнджин остаётся наедине с полицейской, которая упаковывает его одежду в пакеты.              — Нам уже поступали жалобы на этот клуб, но все заявители забирали документы, — говорит она. — С вашей записью у нас есть все шансы прикрыть его и посадить всех причастных.              Сильно легче от её слов не становится: жить-то ему как дальше без денег?              Когда Феликс возвращается, а Хёнджин переодевается, у сотрудницы вибрирует телефон. Быстро прочитав сообщение, она с широкой улыбкой сообщает им новости:              — Полиция успела вовремя. Этот ваш Соджун настоящий герой: до последнего бился с охранником за видеозапись. Так что теперь у нас есть множество доказательств. А вот Хёкджэ, к сожалению, сбежал. Но мы сделаем всё возможное, чтобы его найти. Я вам обещаю.              Благодарно кивнув, они покидают комнату для допроса. На выходе их встречает не менее бледный, чем Феликс, Джисон и стискивает Хёнджина в объятиях. Родное тепло и ощущение безопасности. Тут его Джисон, самый лучший и самый важный. Хёнджин тихо шепчет «прости», но Джисон качает головой, отвечая подрагивающим голосом:              — Даже не смей извиняться.               Грузный полицейский, тактично покашливая, прерывает их и просит пройти к машине. От полицейского участка буквально за пару минут они доезжают до больницы, где Хёнджин проходит дополнительное обследование. Врачи проверяют ясность его сознания, записывают все жалобы — в том числе и те, что преследовали его две последние недели, — отводят на компьютерную томографию, делая снимки почти всего тела, и лишь в начале десятого утра отпускают, назначив лечение. К счастью, обошлось без серьёзных травм: ушибы и лёгкое сотрясение.       Как только все выписки оказываются на руках полицейского, он предлагает сопроводить их до дома. Назвав адрес Феликса, они, больше не говоря ни слова, залезают на заднее сиденье патрульной машины. Друзья облепливают его с обеих сторон, берут за руки; Феликс и вовсе устраивается у него на плече, нашёптывая что-то успокаивающее.              Уже в квартире становится легче. Самое страшное остаётся позади, и Хёнджин заметно расслабляется. Вот только ноющая боль распространяется по всему телу, особенно сильно болит голова — кажется, Хёкджэ неплохо так постарался. Мерзкий ублюдок. Остаётся надеяться, что полиция его найдёт и засунет за решётку до того, как он покинет страну.              Пока Феликс подготавливает сменные вещи, Хёнджин вместе с Джисоном отправляется в ванную. Морщась от боли, Хёнджин стягивает с себя одежду при помощи друга. Впервые за ночь он смотрит на себя в зеркало: засохшая кровь под носом, на щеках и губах, растрёпанные волосы, несколько царапин, по всему туловищу можно заметить покраснения, которые в скором времени превратятся в синяки. Выглядит неважно, но всяко лучше прошлого раза.              Джисон с горечью в глазах осматривает его увечья, поджимает губы и, кажется, пытается не расплакаться. Стыдно. Хёнджин так сильно заставил их переживать. Он уже хочет вновь принести ему извинения, как Джисон останавливает его:              — Не надо, всё в порядке. Я знаю, что ты не хотел такого, — он шумно сглатывает и продолжает: — А ещё я очень горжусь тобой. Ты молодец, что оставил заявление, и, если позволишь, я бы хотел принять участие в судебном процессе. Буду объяснять тебе всё, помогать, общаться с прокурором насчёт продвижения дела.              В уголках глаз щиплет.              — Спасибо, Сони, — шепчет Хёнджин. — Спасибо.              Не отвечая, Джисон лишь кивает и принимается набирать ванную тёплой водой. Хёнджин остаётся в одних трусах, когда Феликс возвращается с домашней одеждой. Он аккуратно складывает вещи на тумбочку и бросает красноречивый взгляд в сторону Джисона. Тот сначала не понимает, а затем чуть краснеет и поджимает плечи, направляясь в сторону выхода из уборной.              — Да, точно, — мямлит он, — подожду вас в комнате, в общем.              В груди неприятно ноет. Раньше с Хёнджином всегда был Джисон: именно он нашёл его в ванной их квартиры после изнасилования; именно он отмывал его от крови; именно он залатывал все его раны. Сейчас же место Джисона заменяет Феликс. И это неплохо, просто… Словно что-то утекает безвозвратно. Их отношения меняются, становятся иными, но так и должно быть. Верно?              Как только за Джисоном закрывается дверь, Хёнджин снимает с себя бельё и погружается в ванную, вода которой принимает розоватый оттенок от разводов крови. Феликс помогает ему помыться: умывает лицо, аккуратно протирая саднящую кожу, проходится по всему телу, смывая отпечатки чужих прикосновений, и мылит голову, сменяя запах клуба на что-то травяное. Хёнджин иногда дёргается, когда он задевает особо чувствительные участки, но Феликс тут же приносит десятки извинений, стараясь двигаться мягче.              В душе и голове удивительная пустота. Все страхи, опасения, сомнения испарились, и сейчас просто всё равно. Будь что будет. Отчислят? Пусть. Лишь бы больше Хёкджэ его никогда не беспокоил.              — Прости меня, — говорит Хёнджин, как только новая порция воды заполняет ванну до краёв. — Прости, что не поверил, не послушал.              — Ты не виноват, — отвечает ему Феликс, заглядывая в глаза. — Слышишь? В этом нет твоей вины.              Неуверенно, но всё же кивает Хёнджин.              Закончив с водными процедурами, Феликс помогает ему хорошенько вытереться и сушит мокрые волосы, бережно перебирая светлые пряди. В таких вот простых жестах заложено слишком много любви и заботы, которые Хёнджин вообще непонятно чем заслужил. Он боялся, что Феликс его не примет, прогонит, отвернётся, а в итоге они стоят в его маленькой ванной, собирая Хёнджина по кусочкам.              В комнате, сидя на диване, их встречает Джисон — уже не такой бледный, но заметно уставший: всё же время близится к десяти утра. Они так много часов проторчали в полицейском участке, повторяя и повторяя историю Хёнджина.              — Как ты? — спрашивает Джисон, поднимаясь ему навстречу. — Тебе нужно выпить лекарства. Я тут вот, — он указывает на сложенную разноцветную горстку таблеток и стакан воды, — подготовил всё.       Позади Феликс поддакивает, расстилая постель, а всё, что может сделать Хёнджин, — это слабо кивнуть и выпить назначенные врачами препараты. Сил совсем нет. Он и не вспомнит, когда последний раз нормально спал. Несколько недель назад? А всю прошлую — Хёнджин лишь дремал по паре часов, иногда засыпая, пока занимался своими делами.              — Спать хочу, — вяло мямлит он.              В квартире Феликса сейчас так спокойно. Даже знание того, что Хёкджэ в курсе об этом месте, не сильно напрягает. Тем более Феликс закрылся на кучу замков, а, видимо, Джисон, заставил входную дверь несколькими стульями. Полицейская ещё что-то говорила про охрану, если вдруг им не удастся быстро найти Хёкджэ, но об этом им нужно будет переговорить завтра.              Втроём они умещаются на кровати: с одной стороны Хёнджина Джисон, с другой — Феликс. Они осторожно его приобнимают и поглаживают, головами размещаясь на плечах Хёнджина — их тихие голоса успокаивают, вселяют уверенность, что всё будет хорошо. Хёнджин проваливается в сон, где его встречает яркое солнце, перемежаясь с созвездиями, задорный смех, ласкающий бархат и тёплое жидкое золото.              Всё и правда будет хорошо.