Антиглянец

«Иногда лучший разговор — тот, который не состоялся. Словно идеально скроенный костюм: он не кричит о себе, но сидит безупречно. Дорогие читательницы, запомните: то, как вы молчите, говорит о вас громче, чем то, что вы носите».

Ночь, проведённая в разговорах с Драко, не принесла Гарри ничего, кроме бессонницы. Он ворочался, сбивался с мыслей, смотрел в потолок. В наушниках играла спокойная музыка, но она не помогала. Под утро он сдался. Когда рассвело, Гарри собрался и поехал в офис — раньше всех. В приёмной, за столом Джинни, уже сидел Рон. Такой же помятый, как и сам Гарри. Видно, ночь далась ему не легче. И было ясно — он приехал раньше специально. Чтобы точно перехватить. Гарри замер на пороге всего на секунду. А потом сделал то, что Рон запомнит надолго — прошёл мимо. Не сказал ни слова. Даже не кивнул. Бросил рюкзак на свой стол, сел и уставился в тёмный монитор. Ни «привет». Ни «как ты». Ничего. Рон дёрнулся, открыл рот, но Гарри даже не повернул головы. Тишина в приёмной стала тяжёлой — любой вздох мог разрушить хрупкое равновесие. Гарри не хотел говорить. Не сейчас. Может, вообще не хотел. Он всё ещё видел ту сцену в фургоне — руки Рона на обнажённой спине Панси, размазанную помаду, этот хриплый чужой голос. — Гарри… — наконец выдавил Рон. Голос сел, будто он всю ночь кричал. — Пожалуйста. Гарри молчал, вцепившись пальцами в подлокотник своего офисного кресла. — Я знаю, что ты думаешь, — Рон провёл ладонью по лицу, почти до белых пятен. — Что я последний мудак. Гарри промолчал. — И ты будешь прав, — продолжил Рон, не дождавшись ответа. — Гермиона… боже, Гарри, она вообще не заслужила этого. Ни моего идиотского букета, ни этих розовых соплей, ни того, что я втянул её в этот бардак. Я просто… запутался. Думал, она поможет мне выбраться. А она даже не знала, в какую историю я мог её втянуть. Гарри наконец повернул голову. Медленно, будто через силу. Взгляд тяжёлый — не злой, но такой уставший, что Рону стало не по себе. — Зачем ты это делал? — тихо спросил Гарри. Сухо, без интонации. — Зачем всё это с Гермионой? Рон горько усмехнулся, опуская взгляд в пол. — А ты думал, почему я так за ней таскался? Гермиона умная, красивая, спокойная. Она… правильная. Я думал, если смогу быть с ней, то и сам стану таким. Что это меня вылечит. Что она мой шанс выбраться из этого круга. От этих слов Гарри стало не по себе. — Из какого круга? — спросил он тихо. Хотя, кажется, уже догадывался. Рон долго молчал, уставившись глазами в поверхность стола Джинни. А потом начал говорить глухо, сбивчиво, словно выталкивал из себя то, что никогда никому не рассказывал. — Это началось несколько лет назад. Как только я устроился в Vogue. Помнишь, я рассказывал, что Драко сам меня нашёл? Я тогда был зелёный, ничего не умел, боялся даже камеру в руках держать. Первая съёмка — жуткий мандраж. И вот я иду с оборудованием, оглядываюсь, пытаюсь понять, куда мне вообще надо, и… спотыкаюсь об коробку. Лучше б я просто упал. Я рухнул на неё всем телом. Картон хрустнул, и я замер в ужасе — думал, всё, внутри что-то разбилось, сейчас меня уволят. И тут, конечно, откуда ни возьмись — Забини. Как коршун налетел. Начал орать, что я ни на что не годен, что такие, как я, здесь не задерживаются. Я лежу на этой коробке, чувствую себя полным ничтожеством, готов сквозь землю провалиться. И тут появилась она. Панси. В чёрном платье, с чёрным каре. Смотрит на Забини так, будто он — грязь на её туфлях. «Блейз, прекрати гнобить бедолагу. Эта коробка здесь стоит третий день, я лично просила её убрать. Это косяк твоих сотрудников, а не его». — с ехидной улыбкой проворковала Панси. Забини фыркнул, хотел возразить, но она посмотрела на него так, что он просто… слился. Пошёл орать на своих. А я так и лежал, боялся пошевелиться. Думал: «Господи, лишь бы я ничего там не раздавил». А она подошла, протянула руку и сказала: «Он всегда так себя ведёт. Не обращай внимания». Помогла встать. Рон сглотнул. — Потом она пошутила про то, что Забини, наверное, недополучил внимания в детстве. И я засмеялся. Впервые за тот день. И мне стало легче. С того момента мы начали здороваться в коридорах, — продолжил он. — Потом сталкивались у кофеварки. Начинали болтать. О цветах, представь себе. О том, как они работают в кино, в визуале, моде. Она говорила — я слушал. Часто спорили — у нас не совпадало. Но мне было интересно. С ней. Гарри слушал, не перебивая. В голове медленно складывалась картинка, которую он раньше просто не замечал. — Я понял, что она мне нравится, — Рон говорил всё тише. — Не просто как коллега. Как девушка. И я испугался. Не сразу. Сначала просто тянуло. А потом она сделала сюрприз. Он замолчал, собираясь с силами. — Она пригласила меня в закрытую галерею Нормана Паркинсона. Её дядя. Гарри чуть приподнял бровь, припоминая, что мама говорила о таком фотографе: — Тот самый Паркинсон? — Тот самый, — Рон оживился, и в его голосе впервые за утро появилось что-то тёплое, почти благоговейное. — Гарри, это человек, который изменил модную фотографию. В пятидесятых-шестидесятых он делал снимки, которые никто до него не делал. Он убрал моделей из студий, вывел на улицу, в движение. Его чёрно-белые портреты — это не просто картинки, это характеры. Он снимал Одри Хепбёрн, Твигги, Дэвида Боуи. Но главное — он умел поймать момент, когда человек ещё не позирует, но уже смотрит в камеру. Знаешь, как он говорил? «Фотография — это не то, что ты видишь, а то, что ты чувствуешь». Рон провёл рукой по лицу, будто только сейчас понял, что увлёкся. — Для меня он… ну, как для тебя, наверное, как для тебя любимая музыка. Ориентир. Гарри слушал, не перебивая. Буря внутри успокаивалась и как будто всё постепенно возвращалось в норму. — Но ты знаешь, что самое смешное? — продолжил Рон, возвращаясь в прежнее русло. — Панси сама никогда этим не кичилась. Ни разу. Ей хотелось построить себя самой. Хотя по ней и так было видно — мир глянца у неё в крови. Так вот, в тот день в галерее никого не было, только мы вдвоём. Мы ходили между снимками, она рассказывала про каждый — как снимали, какой свет, почему чёрно-белый. Я смотрел на неё, а не на фотографии. Рон замолчал. Гарри увидел, как дёрнулся его кадык. — Мы остановились у одной картины. Я долго решался и наконец собрался с мыслями и почти поцеловал её. И тут у меня потекли слёзы. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Я отпрянул. Как дурак. Панси тогда выглядела так, будто я ударил её. Она отступила, улыбнулась — фальшиво, натянуто — и сказала, что ей пора. С того дня она начала меня избегать. Гарри нахмурился. Что-то не сходилось. — А потом, — голос Рона дрогнул, — я узнал почему. Он поднял на Гарри потухшие глаза. — За пару дней до нашей встречи в галерее, Панси на съёмке тискала какого-то шпица. Модель притащила с собой, представляешь? А у меня… ужасная аллергия на собак. Гарри моргнул. — Что? — Аллергия, — повторил Рон. — Глаза чешутся, нос закладывает, а если близко — слёзы ручьём. Я тогда сам не понял, что происходит. Думал, это от волнения, от того, что боюсь всё испортить. А это был грёбаный шпиц. Гарри смотрел на Рона, переваривая услышанное. — То есть ты разревелся не потому, что испугался? А потому, что у тебя аллергия на шерсть, которую Панси принесла на себе? — Выходит, что так, — Рон развёл руками. — Я год себя за это ненавидел, Гарри. Год! Думал, что я слабак, что испугался близости, что она мне на самом деле не нужна. А это была просто аллергия. Он провёл ладонью по лицу. — Но было уже поздно. Я отстранился, она обиделась. А потом мы оба накрутили друг друга так, что обратной дороги не было. — А ты что сделал? — тихо спросил Гарри. — Когда она начала избегать? — Я подумал, что поставил её в дурацкое положение, — Рон говорил глухо, почти в пол. — Что она теперь чувствует себя неловко. И я отстранился. Думал, так будет правильнее. Дам пространство. Но она постепенно начала возвращаться. Подходила сама, пыталась заговорить. А я уже настроился, что всё кончено. Что я всё испортил. И я её отталкивал. Тогда она начала злиться. Сначала просто огрызалась. Потом провоцировала. Говорила колкости, лезла в мои дела. А я заводился. Потому что это было единственное, что осталось между нами. Хоть какая-то связь. Гарри горько усмехнулся: — Так вот откуда эти туфли. Рон кивнул, невесело улыбнувшись, вспоминая этот случай. — Ага. Она поняла, как вывести меня на эмоции. И если мы не можем быть нормально, то будем хотя бы вот так. Ссоры, крики, корпоративы, на которых мы перепиваем и… просыпаемся вместе. А потом делаем вид, что ничего не было. — Сколько это длится? — спросил Гарри, хотя уже догадывался, как Рон может ему ответить. — Несколько лет, — выдохнул Рон. — Я запутался так, что дальше некуда. Любой нормальный человек давно бы прекратил. Либо признался, либо разошёлся. А я не могу. Не понимаю себя. Он поднялся, прошёлся по приёмной, снова сел. — Поэтому я и кинулся к Гермионе. Думал, если смогу быть с кем-то другим — нормальным, правильным, — этот круг разорвётся. Что я вылезу из этой ямы. Но ничего не вышло. Потому что, когда я увидел Панси на той съёмке… в этом дурацком комбинезоне, когда мы в очередной раз сцепились… я понял, что никакая Гермиона меня не спасёт. Гарри молчал долго. — Ты должен поговорить с Гермионой, — наконец сказал он. — Знаю, — глухо ответил Рон. — Я уже пригласил её в «Паучий Тупик» сегодня вечером. Гарри поднял брови. — Уверен? — Нет, — честно ответил Рон. — Но больше тянуть нельзя. Она должна услышать правду от меня. Не от тебя. Я сам всё объясню. Гарри слушал, не перебивая. — А с Панси? — осторожно спросил Гарри. — Что ты собираешься делать? Рон долго молчал. Потом провёл рукой по лицу — устало, тяжело. — Я не знаю, Гарри. Нужно ли мне всё это сейчас? В том виде, в каком есть? Мы столько лет друг друга изводим. Я даже не представляю, как из этого можно выйти на что-то нормальное. Может, уже поздно. И в этом нет смысла. Он поднял на Гарри растерянный взгляд — совсем не похожий на обычного жизнерадостного Рона Уизли. — Я боюсь, что если сейчас рвану к ней… это будет очередной порыв. Такой же, как с Гермионой. Просто потому, что страшно остаться в этой пустоте. Гарри слушал внимательно. — Слушай, — сказал он тихо, но твёрдо. — Ты тянешь это несколько лет. Не неделю, не месяц. Годы, Рон. С пониманием, что всё идёт не так, ты протянул годы. Если ты столько лет с этим прожил, то ещё одна неделя ничего не изменит. Рон замер. — Дай себе время. Останься один. Не с Гермионой, не с Панси. Просто один. Подумай на свежую голову. Без самокопания, без этой бесконечной вины. Просто спроси себя: что тебе на самом деле нужно? Не что правильно. А что нужно тебе. Рон сглотнул. Кивнул. — Ты справишься, — добавил Гарри. — Просто будь честен с Гермионой. Рон помолчал. Потом даже попытался улыбнуться — криво, но искренне. — Спасибо, — сказал он. — Что выслушал. Я знаю, я не заслужил. Гарри мягко улыбнулся, с искренним сочувствием. — Позвони, если что. Не замыкайся. Рон кивнул, поднялся и вышел. Гарри остался сидеть, глядя в так и не включенный монитор.

* * *

Рон с трудом дождался конца рабочего дня. Каждая минута тянулась слишком долго. Он пытался заниматься делами — отсматривал снимки, переписывался с ретушёрами, даже успел разрулить конфликт на очередной съёмке, — но мысли всё равно возвращались к вечеру. К разговору, которого он боялся больше, чем признания Драко, что снимки никуда не годятся. За десять минут до встречи он уже был в «Паучьем Тупике». Бар встретил его привычным полумраком и запахом сандала. За стойкой, с неизменной тряпкой в руках, стоял Снейп. Он даже не поднял головы, когда Рон вошёл. Просто продолжал методично протирать стаканы, будто Рон был частью мебели — или, хуже того, пустым местом. Рон кожей чувствовал, что не нравится владельцу бара. Снейп никогда не грубил ему прямо — но в этом молчаливом безразличии было что-то более убийственное, чем любые слова. Он не стал напрашиваться на разговор. Просто кивнул в сторону свободного столика в углу и тихо сказал: — Я там. Снейп ничего не ответил. Только чуть заметно скривил губы и продолжил тереть свой стакан. Рон сел в углу, заказал себе тёмное пиво. Хотя, признаться честно, пить не хотелось — просто нужно было занять руки. В голове прокручивал сотни вариантов, как начать этот разговор. «Гермиона, я дурак». Слишком просто. «Гермиона, я не хотел тебя обидеть». Слишком банально. «Гермиона, дело не в тебе». Слишком похоже на оправдание. Он так и не придумал, когда дверь бара открылась и в зал вошла Гермиона. Она выглядела спокойной. Даже больше — уверенной. На ней был простой свитер, волосы собраны в небрежный пучок, никакой официозности. Но в том, как она держала спину, как смотрела по сторонам без тени смущения, чувствовалось что-то новое. Что-то, чего Рон раньше не замечал. Или просто не хотел замечать? У него всё задрожало внутри. Пальцы вцепились в кружку, сердце заколотилось где-то в горле. Он поднялся, неловко махнул рукой, и Гермиона направилась к его столику. — Привет, — сказала она, садясь напротив. Голос ровный, без привычной напряжённости при глупых попытках Уизли флиртовать с ней. — Привет, — выдавил Рон. — Спасибо, что пришла. Гермиона пожала плечами. — Ты сказал, что важно. Я подумала… мы должны поговорить. Рон кивнул, сжал кружку сильнее и выпалил, пока смелость не ушла: — Я даже не думал о том, как тебе было стыдно. Гермиона замерла. — Я… что? — Тот букет в суде, — Рон провёл рукой по лицу, не глядя на неё. — Розы. Красные. Посреди слушания. Я не подумал, как это выглядит. Не подумал, что тебе потом объяснять коллегам, что это за курьер с цветами и почему именно в этот момент кто-то решил заказать тебе доставку. Я просто… хотел сделать что-то. Не знал как. И сделал хуже, чем мог. Он наконец поднял на неё глаза. Гермиона смотрела внимательно, но без злости. Скорее — с удивлением. — Я вёл себя неправильно, — продолжил Рон. — С самого начала. Думал, что если буду настойчивым, ты увидишь во мне что-то… ну, не знаю. А я просто нервировал тебя. Гермиона молчала. Потом медленно кивнула. — Я рада, что ты это говоришь, — сказала она тихо. — Правда. Не «проблема не в тебе», не «ты замечательная, просто я не готов». Не эти дежурные фразы, от которых хочется закатить глаза. Ты просто сказал правду. Она сделала паузу, провела пальцем по краю стола. — Знаешь, я сегодня тоже хотела сказать тебе, что у нас ничего не получится. Рон моргнул. — Правда? — Правда, — Гермиона выдохнула, и в её голосе впервые за вечер проскользнуло облегчение. — Я долго думала, как подойти к этому разговору. Потому что… я не хотела тебя обидеть, Рон. Ты хороший. С тобой весело. Но у меня никогда не было к тебе… тех чувств. Понимаешь? Она посмотрела ему прямо в глаза — честно, без игры. — Всё это время я просто не знала, как тебе сказать. Боялась, что ты расстроишься. Что между нами всё испортится. И поэтому тянула, надеялась, что ты сам догадаешься. Но ты не догадывался. А я… я устала делать вид, что ничего не происходит. Рон сглотнул. — Прости, — прошептал он. — Я поставил тебя в дурацкое положение. — Не надо извиняться, — мягко сказала Гермиона. — Ты запутался. Я это вижу. И вместо того, чтобы злиться, я просто рада, что ты пришёл. Что не пропал. Что мы можем это обсудить как взрослые люди. Она помолчала, потом добавила: — Я предлагаю дружить. По-настоящему. Без этой дурацкой неловкости. Мне нравится проводить время с тобой и с Гарри. И мне кажется, вся эта ситуация между нами выглядит… ну, глупо. Мы оба хорошие люди. Просто… не то. Рон долго молчал. В голове шумело — но не от алкоголя. От облегчения. Такого, что хотелось выдохнуть и улыбнуться. — Ты правда не злишься? — спросил он осторожно. — Правда, — Гермиона улыбнулась. — Устала злиться. Давай просто… начнём сначала? Рон кивнул, чувствуя, как с плеч сваливается тяжёлый груз, который он таскал на себе несколько месяцев. Они заказали ещё по кружке — на этот раз Рон уже не делал вид, а действительно хотел пить. И дальше разговор пошёл сам собой. Говорили о работе — Гермиона рассказывала про очередное абсурдное дело в суде, где истец требовал компенсацию за испорченное настроение, а Рон — про съёмку в церкви Святого Дунстана, про то, как Полумна чуть не упала с античной статуи. Вспоминали Гарри — его вечную неловкость на корпоративах, его дурацкую привычку поправлять очки, которых на нём больше нет. Смеялись до слёз и находили новые общие поводы для шуток. Вечер прошёл на удивление легко. Ни неловких пауз, ни попыток сказать что-то, что не хочется. Просто два человека, которые наконец перестали притворяться и вспомнили, что им хорошо вдвоём — ровно до тех пор, пока никто не пытается сделать это чем-то большим. Когда часы на стене бара показали половину одиннадцатого, Рон поймал себя на мысли, что не хочет, чтобы этот вечер заканчивался. Но одновременно с этим чувствовал — больше не нужно ничего дожимать. Всё сказано. Всё на своих местах. — Проводить тебя? — спросил он, расплачиваясь за них двоих. Гермиона посмотрела на него с мягкой улыбкой и покачала головой. — Знаешь, я, наверное, ещё задержусь. Закажу себе чаю, посижу одна. Давно не была в этом баре без повода. Рон понял. Не обиделся. Даже обрадовался — значит, она действительно чувствует себя свободно. Не нужно играть роли, не нужно соблюдать приличия. — Хорошо, — сказал он. — Тогда… до связи? — До связи, — кивнула Гермиона. — И, Рон… правда спасибо. Рон приобнял её на прощанье и скрылся за дверью. Гермиона осталась стоять напротив Снейпа, который вопросительно выгнул бровь. — Полагаю, спектакль закончен? — не без иронии заметил он. — Показательное выступление, мисс Грейнджер? Не могу оценить это на высший балл. Гермиона усмехнулась, возвращаясь на своё место за стойкой. — А я и не просила вас оценивать, мистер Снейп. Снейп фыркнул, но вместо обычной колкости молча поставил перед ней чашку горячего чая с бергамотом — именно такой, какой она всегда заказывала. Гермиона удивлённо подняла бровь, но Снейп уже отвернулся к полкам с бутылками, делая вид, что пересчитывает запасы. Она не стала благодарить. Только улыбнулась в кружку и сделала глоток.

* * *

Рон вышел из бара и глубоко вдохнул холодный ночной воздух. На душе было странно — пусто и одновременно легко. Как после долгой болезни, когда температура наконец спадает, и ты понимаешь, что самое страшное позади. Выздоровление ещё впереди, но дышать уже не больно. Он достал наушники, включил первый попавшийся плейлист и пошёл в сторону набережной. Город встречал его тишиной. Машин почти не было, редкие прохожие спешили по своим делам, не глядя по сторонам. Рон шёл медленно, никуда не торопясь, слушая, как музыка переплетается с шумом ветра и далёкими гудками метро. Он гулял долго. Сначала до набережной, потом обратно, потом забрёл в переулки, где никогда раньше не был. Кажется, он даже что-то сфотографировал. Без цели, концепции, а потому что просто хотел запечатлеть свои чувства. В голове не было ни одной тяжёлой мысли. Рон не прокручивал сценарии, не ругал себя, не строил планов на завтра. Просто шёл, смотрел на отражения фонарей в тёмной воде, слушал, как ветер гоняет редкие листья по асфальту, и чувствовал себя… живым. К утру, когда небо начало светлеть, а усталость наконец дала о себе знать, Рон остановился посреди почти пустой улицы. Снял наушники, глубоко вдохнул и посмотрел на розовеющий горизонт. Ничего не решилось. Он по-прежнему не знал, что делать с Панси. Не знал, захочет ли она его слышать. Не знал, есть ли у них вообще шанс на что-то, кроме ссор и случайных ночей. Но сегодня — впервые за несколько лет — он не чувствовал вины.

* * *

В тот день Гарри задержался в офисе допоздна. Настолько, что все уже разошлись по домам и тишину нарушал только свист вытяжки. Свет из кабинета мистера Малфоя горел. Гарри не ждал его, просто отметил это, отвлекаясь от собственных мыслей. Очевидно, ему определённо стало легче. День прошел спокойно, без эксцессов. И даже Забини не напрягал его дурацкими поручениями. Хотя, где-то на глубине сознания, Гарри понимал — почему. После той ночи, после разговора с Драко в машине, после всего, что между ними было, Блейз словно получил негласный приказ отступить. Или просто почувствовал, что с ним что-то изменилось. Гарри не знал точно. И, честно говоря, не хотел знать. Главное — его оставили в покое. Он успел переделать кучу рутинных задач: разобрал почту, согласовал локации для следующей съёмки, проверил несколько статей. Работа шла легко, без привычного напряжения. Даже новые очки сидели на носу идеально, не съезжая и не напоминая о себе. И всё равно он то и дело ловил на себе внимательный взгляд Драко. Это происходило в течение всего дня. Когда Гарри с Блейзом обсуждали список реквизита для новой обложки, Гарри поднял глаза и встретился с серым взглядом из-за стеклянной перегородки кабинета. Когда они заносили образцы тканей в проектную комнату, Драко проходил мимо по коридору и чуть задержал взгляд. Когда Гарри сидел за своим столом, погружённый в документы, он кожей чувствовал, что на него смотрят. Но Драко ничего не говорил. Не подходил. Не комментировал. Просто смотрел — и возвращался к своим делам. И Гарри это нравилось. Он не хотел анализировать почему. Не сейчас. Когда на душе было тяжело от переживаний за Рона, когда он сам ещё не разобрался в себе, когда каждый новый день приносил что-то, к чему он не был готов. Но это внимание — тихое, ненавязчивое, почти незаметное для посторонних — грело где-то внутри. Гарри доделал последний отчёт, сохранил файл и выключил монитор. В приёмной было темно, только тусклый свет от уличных фонарей пробивался сквозь жалюзи. Он потянулся, хрустнув шеей, и уже собрался вставать, когда услышал, как открылась дверь кабинета Драко. Малфой вышел в приёмную, застыл на пороге, оглядел пустые столы и остановил взгляд на Гарри. — Поттер, — произнёс он с привычной лёгкой иронией. — Ты ещё здесь? Солнце уже село. Или ты решил ночевать в офисе? Гарри усмехнулся, откидываясь на спинку кресла. — А вы? Тоже решили переночевать? Или просто ждали, когда все уйдут, чтобы заняться чем-то секретным? — Мои секреты тебя не касаются, — Драко подошёл ближе, останавливаясь напротив стола Гарри. — Но признаюсь, я не ожидал, что ты задержишься. Сегодня был… спокойный день. — Спокойный, — согласился Гарри. — Даже Забини не доставал. Драко чуть приподнял бровь, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на довольную усмешку. — Возможно, у него появились другие заботы. Гарри хмыкнул, не стал уточнять. Они оба знали, что это значит. Малфой не уходил. Вместо этого он обошёл стол Гарри и, к удивлению Поттера, сел на край, прямо напротив него. Так близко, что Гарри чувствовал знакомый аромат табака и ванили. — Что с Уизли? — спросил Драко без предисловий. — Я видел, как он заходил утром. Гарри вздохнул, провёл рукой по волосам. — Всё наладилось. Поговорили. Он встретился с Гермионой вечером, всё объяснил. Они… ну, решили остаться друзьями. Он ей даже не нравился. Драко кивнул, не перебивая. — А сам он? — Запутался, — честно сказал Гарри. — Сильно. Но он взял паузу. Сказал, что побудет один. Подумает. — Разумное решение, — Малфой произнёс это без обычной колкости. Просто констатировал факт. Повисла тишина. Не неловкая — такая, в которой не нужно ничего говорить. Гарри вдруг почувствовал, как усталость наваливается с новой силой. Не та, тяжёлая, от которой хотелось спать сутками. А та, хорошая, когда день прожит не зря, и можно наконец выдохнуть. Он положил локти на стол, опустил на них голову и уставился куда-то вбок. Перед глазами был профиль Драко — чёткая линия скулы, светлые волосы, аккуратный воротник рубашки. Гарри рассматривал его сбоку, не скрываясь. Драко не поворачивался. Может, не замечал. Может, позволял. — Ты сегодня много на меня смотрел, — тихо сказал Гарри. Это был вопрос, а утверждение. Драко чуть повернул голову, но не настолько, чтобы встретиться глазами. — Наблюдал, — поправил он. — Есть разница. — И что увидел? — Уставшего человека, — ответил Малфой после паузы. — Который пытается держать лицо. Гарри усмехнулся в рукав. — Получается? — Сносно, — Драко сделал паузу. — Но не со мной. Гарри почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Он не поднял головы. Не хотел, чтобы Драко видел его лицо. А потом он почувствовал пальцы в своих волосах. Драко запустил руку в его вечно взъерошенные кудри и начал гладить — медленно, почти невесомо. Не спрашивая разрешения. Не объясняя, зачем. Просто делая то, что хотел. Гарри закрыл глаза. Пальцы Драко пахли бумагой и чем-то сладким — может, кофе, которым он облился утром. Они двигались плавно, массируя кожу головы, путаясь в прядях, и Гарри чувствовал, как уходит последнее напряжение. То, которое держалось в нём с самого утра. То, которое он даже не замечал, пока оно не начало таять. — Ты мог бы пойти домой, — сказал Драко негромко. — Выспаться. — Не хочу, — ответил Гарри в стол. — Почему? Гарри помолчал. Потом поднял голову — ровно настолько, чтобы видеть лицо Драко. Тот смотрел на него сверху вниз, и в его глазах не было ни насмешки, ни привычной ледяной отстранённости. Только что-то тёплое. То, что Гарри видел уже несколько раз и каждый раз не знал, как называть. — Потому что здесь спокойно, — сказал он. — И потому что ты здесь. Драко замер на секунду. Потом его пальцы продолжили движение — чуть увереннее, чуть глубже. — Сентиментальный, — прокомментировал он, но в голосе не было привычной едкости. Гарри улыбнулся — устало, по-настоящему, впервые за весь день. — Ты первый, кто меня так называет. Драко ничего не ответил. Его рука скользнула с затылка на щеку Гарри, большим пальцем провела по скуле — медленно, почти невесомо. Гарри замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось чаще, разгоняя остатки сна. Драко наклонился ближе. Их разделяли считанные сантиметры. Гарри чувствовал его дыхание — тёплое, с лёгким привкусом кофе. Видел, как в серых глазах отражается тусклый свет светильника. Гарри не сказал ни слова. Просто смотрел — и не отводил взгляда. Этого оказалось достаточно. Драко поцеловал его первым. Они целовались не так, как в телефонной будке под дождём — отчаянно и жадно. Не так, как в Милане — неуклюже и с надрывом. А мягко. Почти по-домашнему. Так, будто они делали это сотни раз и знали каждое движение наизусть. Гарри прикрыл глаза, чувствуя, как губы Драко касаются его губ — сначала верхней, потом нижней, как пальцы Малфоя сжимаются в его волосах чуть сильнее. Он ответил — неуверенно, но искренне, позволяя этому поцелую длиться столько, сколько нужно. Когда Драко отстранился, Гарри не открыл глаза. Боялся, что это был сон. Боялся, что если посмотрит — всё исчезнет. — Поттер, — голос Драко звучал хрипловато, но в нём слышалась усмешка. — Ты уснул, что ли? — Нет, — выдохнул Гарри. Открыл глаза. Посмотрел. Драко никуда не исчез. Он сидел на краю стола, чуть наклонившись вперёд, и смотрел на Гарри с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем тепло. — Тогда собирайся, — сказал Малфой, легко проведя пальцами по его щеке на прощание. — Я отвезу тебя домой.