Такая вот история о Хезер

Я думал, следующий день никогда не наступит. Худшая версия меня встретила очередной рассвет. Хотя «встретила» — громко сказано. По сути, я и уснуть не мог. В школу идти не хотелось. Я мечтал завернуться в одеяло и остаться в постели, затем есть нездоровую пищу и смотреть фильмы с Адамом Сэндлером, надеясь посмеяться и отключиться от реальности. Но больше всего я не хотел доставлять Киришиме удовольствие, потому что в таком случае причиной моего отсутствия станет именно он. Я готов был прийти ему назло, хоть и остерегался встреч с Каччаном. Мне стоило прийти с высоко поднятой головой и притвориться, что день проходит точно так же, как и все предыдущие до него. Впрочем, так оно и было. Это очередной день, в который окружающие думают, что могут буллить меня. В циничное лицо Киришимы смотреть не хотелось. Я также не планировал встречаться с Каччаном, потому что я был точно уверен, что сорвусь и побегу к нему в объятия, в конечном итоге расплакавшись в его руках. Он не должен узнать о том, что произошло, ведь если я расскажу, он точно пойдёт мстить за мою поруганную честь. Но мне не хотелось, чтобы всё шло подобным образом. Ужасно сообщить в который раз о моих неудачах. Да и в защитнике я более не нуждался. Всё, что остаётся, — это пожалеть тебя. Вот что сказал Киришима перед уходом, улыбаясь так, словно преподнёс мне завтрак в постель. Честно говоря, больше всего меня ранило то, что я согласен с его заявлением. Я знаю, что неудачи — часть нашего пути. Но вы никогда не будете готовы к ним, как бы хорошо ни подготовились. Даже зная о том, что мир наполнен плохими людьми, вы всё равно не будете готовы принять печальный исход. Вас даже не спасёт мысль о том, что вы знаете, сколько боли способна принести любовь. Если кто-то в конечном итоге разобьёт вам сердце, вы не будете готовы к этому. Люди ломаются. Всегда. А Киришима — один из немногих, кто причиняет боль другим. Но, зная об этом, боли не становится меньше. И конкретно его это никак не коснётся. Чего не сказать обо мне: в груди сжимало от мысли, как именно он собирался обойтись со мной. Тот факт, что я всё же испытал к нему симпатию и привязанность, — отдельный разговор. Паршиво от того, что я увидел в Киришиме свою свободу. Ту самую, в которой я умел существовать без Каччана. Но всё это оказалось лишь сладкой иллюзией. Говорят, боль, ошибки, разочарования и потери — всё это делает нас сильнее. Но я не чувствую прилива сил. Я чувствую себя потерянным. Потому что в итоге не вышло сделать даже шага вперёд. Я был так ослеплён радостью и будто собирался покорить вершину горы, но в итоге просто скатился с холма. И чувство потерянности расстраивало меня сильнее всего. Я совсем один. Каччан не сможет мне помочь. Потому что это моя жизнь. И только я могу прожить свою жизнь. Лениво собираясь в школу, — мне кажется, это впервые, когда я так небрежно готовился к занятиям, — я вспоминал наш с Каччаном разговор по мобильнику. В груди разливалось тепло и лёгкость, но желудок скручивало в тугой узел от тревоги. Сердце сжалось. Да, я пойду в школу. С перекусом из Бургер Кинга, конечно же, чтобы он меня не разнёс. Но больше всего хотелось подбежать к Каччану и крепко стиснуть его в объятьях, в то же время сделать так, чтобы он не задавал мне лишних вопросов. Я просто желал поплакать у него на плече, тихо и без лишних разговоров. Но в этом мире ничего не может быть таким, как я хочу. Абсолютно. Я не дождусь этого никогда. Никогда… Подумать только, ведь всё могло пойти иначе, согласись я на встречу с Каччаном. Вот бы он всё-таки пришёл… И тогда всё вышло бы совсем по-другому… Я бы провёл офигенный день с Каччаном, и ничего бы не случилось… А ещё я бы не узнал, что ранее сделанный выбор — неправильный. Так не хотелось чувствовать себя неправым. Но в то же время, не дай я Киришиме зелёный сигнал, я бы продолжал сыпать обвинениями в сторону Каччана и чувствовать горечь от невозможности сделать собственный выбор. Так что мне не о чем сожалеть. [Каччан]: Доброе утро [Каччан]: Ты как? Я чуть не расплакался, стоило увидеть эти сообщения. Я выходил на тротуар перед домом, отказавшись от завтрака, потому что избегал даже маминого взгляда. Кацуки звучал так, будто уже что-то заподозрил. Или, хуже того, вообще узнал обо всём. Я на мгновение остановился, размышляя, стоит ли садиться в автобус или отправиться в школу пешком. Прогулка помогла бы мне подышать свежим воздухом и продумать всё до мелочей. Однако мой анус до сих пор болел, у меня не было сил идти на получасовую прогулку. [Изуку]: Я в порядке [Изуку]: А ты? [Каччан]: Встретимся после уроков? Я прижался лбом к окну автобуса, и улыбка расплылась по моему лицу. В то же время с подбородка капнула слеза. Я задумался всего на мгновение, ведь уже почти что убедил себя написать ему «нет». Я собирался избегать его как минимум три дня, считая, что этого хватит, чтобы привести себя в чувства. Однако сейчас он был нужен мне больше всего на свете. Я ничего не расскажу тебе, Каччан. Но я хочу, чтобы ты был рядом. И как-либо показывать свой настрой я тоже не собирался. Честное слово, клянусь. [Каччан]: Деку? Я вытер щеку рукавом пальто и глубоко вздохнул. Вот бы написать: «Отвези меня, пожалуйста, хоть на край света». Но я ответил простое «конечно». [Изуку]: Куда? [Каччан]: Узнаешь [Каччан]: Тогда встретимся в спортзале? Кажется, сообщения были не такими, как прежде. В них отсутствовала беззаботность. И не то чтобы это плохо. Но я всё равно немного нервничал. И пересекаться с Киришимой не хотел, но был в отчаянном положении, из-за чего вот так просто не мог уклониться от ответа. Иначе бы вызвал подозрения. Оставить Каччана в неведении важнее случайных встреч с Киришимой. [Изуку]: Договорились Если я чуток запоздаю, то, возможно, к моему приходу уже никого не останется. Впрочем, глупо надеяться, что я смогу избегать его вечно: мы учились в одной школе, он один из друзей Каччана, ещё и его товарищ по команде. Нужно крепчать. Я должен быть сильным. [Изуку]: А что насчёт Урараки? [Каччан]: А что с ней? Этот вопрос заставил меня нахмуриться. Но у меня не было настроения расспрашивать его о такой глупости. Мне просто хотелось пообщаться с ним и притвориться хотя бы на несколько минут, что Урараки Очако в этом мире не существует. [Изуку]: Ничего, забей. [Изуку]: Увидимся позже Я почувствовал настоящее облегчение, ведь он ни разу не упомянул Киришиму. Я пытался делать вид, что всё в порядке. На перемене думалось остаться в классе, но, набрав в лёгкие побольше воздуха, я поднялся и пошёл в художественный кружок. Там оказалось пусто, впрочем, как и всегда. Каччан наверняка был с Ураракой в столовой, куда ринулось большинство учеников. И я привык. Это нормально, что он с ней. Я понимал, что он правда пытается балансировать между лучшим другом и возлюбленной, но вечно потакать мне у него не получится. Я томился ожиданием, в который раз вздыхая, и пытался отвлечься на краски, кисти, баночки с водой и остальные предметы — расставлял всё по местам, наводя порядок. А затем я разложил всё необходимое и уселся перед мольбертом с палитрой в одной руке, но не смог провести и маленькой линии. Мои руки мелко дрожали, в то время как глаза, широко распахнутые и застывшие в одной точке, безжизненно глядели в пустой холст. Я хорошо держался, пока шёл по коридорам, однако, оставшись один на один с собой, в этих четырёх стенах, перед белым холстом бумаги… Больше не мог притворяться. Кого я пытаюсь обмануть? Я поджал губы, пока на глазах показались первые слёзы. Не хотелось снова плакать. Потому что если я не смогу совладать с чувствами сейчас, то что будет со мной в спортзале? Там явно будет дофига людей, которые и без того меня не терпят. Мне предстоит увидеть лицо Каччана и наверняка встретиться с циничной ухмылкой Киришимы. Я не готов. Злясь на себя всё больше, я вытирал мокрое лицо длинными рукавами кофты. Глубоко вдохнул, затем ещё раз и ещё. Однако, избавляясь от слёз, появлялись новые. Киришима унизил меня. Тот физический вред, что он нанёс мне, и вровень не встаёт с тем, как он обошёлся со мной по итогу. Это был мой первый сексуальный опыт. И, конечно, я не думал, что тот обязательно должен проходить в медовый месяц, но явно воспоминания о нём остаются на всю жизнь. И я навсегда запомню этот кошмар. Я опустил голову, наконец поддавшись желанию закрыть лицо ладонями. В горле застыл тяжёлый ком, больше напоминающий клок волос. Дышать было нестерпимо трудно, меня подташнивало. Комок в горле не давал мне покоя: он давил так сильно, что я мог в любую секунду разрыдаться. Я пытался проглотить его, протолкнуть вниз, но избавиться никак не удавалось. Он изо всех сил ломился наружу, а я упрямо держал его внутри — в итоге он остался там, словно готовый вот‑вот взорваться. Мне хотелось казаться сильным. Но я боялся, что при встрече с Каччаном на площадке потеряю над собой власть — как сейчас, когда я сидел один в художественном кружке, окружённый тревожными мыслями, для которых во мне просто не оставалось места. Я почти сдался. Так и хотелось отказаться от встречи и уехать домой. Но кем бы я был, если бы отступил? Конечно, мне хотелось домой: обнять маму, закрыться в своей комнате и смотреть фильмы Marvel — что было куда приятнее, чем идти на площадку и терпеть оценивающий взгляд Каччана, милую улыбку Урараки, самодовольную позу Киришимы и сплетни ребят из команды. Но я хотел доказать себе, что смогу. Что мне не нужно прятаться за Каччаном или удирать, как испуганный ребёнок; что я способен скрыть свою ранимую душу и встретиться лицом к лицу со всеми на баскетбольной площадке. Я выплакал всё, что мог, в арт‑клубе, подальше от посторонних глаз. Заставил себя рыдать до тех пор, пока внутри не опустела каждая капля — потому что если бы я заплакал при встрече с Каччаном, то уже не осталось бы ничего, что можно было бы пролить. Поэтому я вышел на площадку будто бы уверенным — хотя на деле это был блеф. Я задержался, придя чуть позже тренировки, в надежде, что людей не останется. Но ребята всё ещё играли, а на трибунах Урарака громко подбадривала друзей, смеялась и шутила. Сцена застыла в моём горле, и я отступил на пару шагов назад. Сердце билось так, будто сейчас выскочит через глотку. Встреча со всеми этими людьми почти довела меня до паники. «Соберись, Изуку. Ничего не произошло. Никто ничего не знает. Не делай из этого трагедии. Не будь идиотом». Я прислонился к перилам в углу трибун и молился, чтобы эта чертова тренировка поскорее закончилась. Я волновался из‑за Киришимы. Но когда я наконец посмотрел на него, то словно окунулся в пустоту: никаких эмоций. Зато каждый раз, как ловил взгляд Кацуки, по животу снова пробегал холод. Пять минут — и всё это прошло как будто бы совсем мимо меня. Я заметил, что Кацуки и Киришима играют в разных командах. Эйджиро отобрал мяч у блондина и забил, но радость его была недолгой. — Фол. Бросок не засчитан, — объявил Кацуки, поднимая мяч с пола. Тишина. Киришима нахмурился и фыркнул, недоверчиво посматривая на него. — Чего? Охерел?! — Варежку прихлопни. — Кацуки посмотрел на него так, что всем стало ясно, что последует дальше. — Сделать больше двух шагов с мячом в руках — нарушение. У тебя было четыре. Ты так рвался победить, что забыл основы. — Он бросил мяч партнёру и скрестил руки, стоял весь такой ледяной и спокойный. У Киришимы на лбу выступила вена. Кацуки огляделся, будто обращаясь ко всей команде. — Так, парни, через несколько недель у нас важная игра. Чемпионат близко. За любой мелкий косяк последует наказание. Кто будет фолить — может считать себя в резерве. У нас по полчаса ежедневно, следующая игра — отборочная. Тупить запрещается. Кто будет халтурить — ну, вы поняли. Свободны. Команда вяло кивнула и разошлась, чтобы выдохнуть после тренировки. Кацуки был капитаном с первого года, и под его руководством команда никогда не проигрывала. Трофеи стояли в коридоре на стеклянной полке — всякий зашедший в школу тут же натыкался на них взглядом. Кацуки не был душкой с ребятами, но умел руководить так, что оставлял неизгладимое впечатление. Его уважали. Мне всегда нравились его проникновенные речи перед важной игрой: в них было что‑то заряжающее, даже когда я был просто сторонним наблюдателем. Киришима вдруг взорвался: — Ты хочешь сказать, что я в резерве?! — Его голос резанул воздух; он шагнул к Кацуки, сжав кулаки. Народ замер, но никто не вмешался. Я никогда не видел, чтобы Киришима так бесился: обычно это был язвительный смех, а не ярость. — Что такое, я тебя обидел? — Кацуки спокойно посмотрел на него, вздёрнув бровь. — Я ещё не отправил тебя в резерв. Так что хватит хныкать. — Ты и не сможешь. Я один из лучших, ты это знаешь. — Это не значит, что ты не совершаешь глупых ошибок, которые могут нас подставить. — Мы хоть когда-нибудь проигрывали? — Не под моим началом. — Кацуки шагнул ближе на несколько метров и оказался к нему почти вплотную. — Ой, точно. Это моя команда. — Его уголки рта приподнялись. — Спасибо, что напомнил. Завтра будет ещё тренировка. Посмотрим, не подгорит ли у тебя и завтра. Кацуки уже поворачивался, когда Киришима, впервые позволив одной из своих ехидных усмешек расплыться по лицу, бросил в след: — Ой, да перестань драматизировать, — сказал он, посмеиваясь, — это всё потому, что я трахал твоего обожаемого «сынишку»? Кацуки застыл. Остальные тоже. Голова Киришимы медленно повернулась — ровно настолько, чтобы посмотреть через плечо. — Что ты сказал? — от его голоса воздух, казалось, натянулся туже. Улыбка Киришимы стала ещё шире. — О, да ты прям заделся, ага? — Киришима расплылся в ухмылке, а голос был таким, будто он щёлкал стёклами: — Серьёзно, Бакубро, посмотри на себя. Мне аж не по себе стало, а? Жуть пиздец. — Его смех резал слух, он размахивал руками, как будто демонстрировал чей‑то позор. Я почувствовал, как в животе распластался лёд: сердце стучало, как будто в груди что‑то ломалось. Каждый вдох был как пробитый резиновый мяч — звук есть, а силы нет. Кацуки стоял, как будто натянутый до предела трос. Его лицо сжалось, глаза стали колкими, губы — тонкой белой линией. — Повтори ещё раз то, что сказал, — тихо и смертельно спокойно произнёс он, и тот голос был хуже любой угрозы. Киришима только шире улыбнулся, наслаждаясь реакцией: он любил вставлять нож в самое болезненное место. — Повторить, что ты страшный? Интересно, а девушку ты тоже так защищаешь? Посмотри на неё там, — он махнул в сторону трибун, где Урарака сидела ошарашенная. — Не станет ли она рыдать после такого, а? — Его тон был нарочито громким, чтобы все слышали. — Бакубро, пришло время тебе признать, что твой маленький мальчик уже не маленький. Ещё он любит заниматься взрослыми делами, понимаешь? И ему это очень нравится. Ох, и какой же он шумный. Но что я еще мог ожидать от девственника? Хотя нет, уже не девственника... Я не мог молчать. Меня жгло изнутри — стыд, злость, отчаяние. Я рванулся к парням, схватил Кацуки за футболку, глотая крики в груди: — ЭТО ЛОЖЬ! Не верь ему, это ложь! Всё — враньё! Киришима отозвался смехом и насмешкой, оттачивая каждое слово: — Ложь? — Киришима прыснул, и его смех резал как лезвие. — Серьёзно, Изуку, ты тут собираешься выкинуть нашу прошлую ночь на помойку, выставив меня дураком? А моё сердце для тебя что, шутка какая? — Он приложил руку к груди в театральном жесте, и в этой белой фальши слышался чистый сарказм. Я сжал губы и опустил взгляд. — Ну да, я почти разрыдался. Мы были вместе… всю ночь, если хочешь знать. Я перешёл все возможные границы, да и он тоже. Отошли его к хуям, Изуку. Разве ты сам не устал, что тебя до сих пор считают ребёнком? — Его улыбка была широка, холодна и высокомерна; руки сложены, как у человека, который уже заранее придумал оправдание. Я поднял голову ровно настолько, чтобы взглянуть в его лицо: мои глаза горели ненавистью, а у него в ответ — насмешка, пустота и ни грамма раскаяния. Казалось, у него и вовсе нет сердца. Я стиснул зубы. — Тогда докажи это ему. — Замолчи! — вырвалось у меня, и я не сразу понял, что по щекам текут слёзы. Я вцепился в майку Каччана так, будто это была последняя соломинка. — Каччан, прошу… — Почему он выглядел таким разочарованным? И страшнее всего — он смотрел на меня. В груди всё сжалось до предела. — Это ложь, ты должен мне поверить… пожалуйста… — Я не мог ничего, кроме как молить. И все это видели. Все десять игроков и Урарака с тремя её подругами на трибунах. Я хотел провалиться под землю. Это знакомое, давящее чувство — уже почти родное. Боль стала чем-то, что я научился глотать: быстро, ровно, как привычную рутину. Каччан, почему ты так на меня смотришь? Ты разочаровался во мне? Скажи хоть слово… Сделай хоть что‑нибудь, будь хоть немного живым. — Оставь его в покое, Изуку. — В тот момент чья‑то рука врезалась мне в плечо, и от этого удара в бок меня одолевал приступ тошноты. Я поймал, как острый взгляд Каччана оторвался от моего лица и упал на крепкие пальцы, вцепившиеся в меня. Я сглотнул, потому что предчувствовал, что сейчас случится. Раньше в его глазах был тёплый свет, а сейчас там застывшая сталь и что‑то угрожающее. — Ему просто нужно время, чтобы всё обдумать, — проговорил Киришима ровно, как будто пытался заглушить любой звук, что мог бы разорвать эту сцену. Удар! Тот отозвался в моей голове колоколом, и всё вокруг растянулось до сюжета в замедленной съёмке: капля крови, летящая с уголка губ Киришимы, ладонь Кацуки, висящая в воздухе, и мои собственные пальцы, сжимающие края майки так, что ладони побелели. Я бросился вперёд, ибо не мог стоять и смотреть дальше, но ноги были ватными, ничего не выходило. Он не слышал никого — или не хотел слышать. В глазе у него горел монстр, и тот же монстр бил, бил, бил, пока откуда‑то не рванул вопль — не от боли, а от неожиданного ужаса. — КАЦ, РАДИ БОГА, ОСТАНОВИСЬ! Урарака, стоящая рядом с ними, кричала и раздражённо размахивала руками, прося кого-нибудь вмешаться. Её друзья, находившиеся чуть дальше, снимали всё на свои мобильные телефоны. Его товарищи по команде, открыв рты, тоже просто наблюдали. Правда, несколько из них попытались разнять их, но ничего не вышло. В последний момент я вцепился в Каччана. Сильный рывок оторвал вцепившуюся в меня руку Эйджиро. Он отпрянул, как будто был порвавшейся от натяжения верёвкой. И я, и Кацуки - мы оба задыхались — он от ярости, я от страха. Кацуки посмотрел на меня, и в этот взгляд ворвалась не безжалостная сталь, а нечто другое: пустота, будто он вдруг увидел не врага, а то, что сделал своими руками. Киришима сидел на полу, касаясь разбитых губ, и у него на лице было такое выражение, будто он хотел встать и смеяться, но не мог — смех превратился в боль. Трибуны впали в ошеломлённое молчание; кто‑то побежал звать учителя, несколько пар рук пытались поднять Киришиму, но все глаза были прикованы ко мне и к Кацуки. Я упал на одно колено, видя запачканные в чужой крови ладони Каччана, — знание этого сжигало сильнее любых ударов. Кацуки, наконец, опустил голову, и впервые за всё это время я увидел не зверя, а мальчика, разбитого так же, как и я. Снаружи сцена выглядела жестокой и бессмысленной; внутри — меня терзало ощущение, что всё случилось из‑за меня. Я почувствовал, как вокруг снова начинается гул: мобилки, шёпоты, шаги взрослых, и внутри меня всё звенело от одного, непрекращающегося вопроса: что теперь делать с этим взрывом, который мы уже не в силах вернуть назад? — Очнись, твоё грёбаное «правление» закончится вместе со школой! — Киришима, задыхаясь и почти захлёбываясь воздухом, выкрикнул это после того, как ему всё-таки удалось влепить Кацуки по лицу. Удар вышел сочным — на секунду сбил того с толку и дал себе возможность для ответного удара. — Ты не будешь вечно капитаном. И уж точно не будешь вечно «популярным». На кого ты надеешься? На этих сук, что лижут тебе задницу? Или типов, что чуть ли не асфальт вылизывают, по которому ты ходишь? — он глухо рассмеялся. — Это всё фальшь. Сплошное враньё. Ты никому не нравишься, Кацуки. Каччан рассмеялся в ответ и сплюнул кровь прямо на пол. Медленно выпрямился, как будто даже наслаждаясь болью, и на секунду потянулся. — И давно ты репетируешь такие «запретные» речи? — он вытер рот тыльной стороной ладони, глядя на Киришиму острым, колючим взглядом и криво ухмыляясь. — «Ты никому не нравишься», — передразнил он. — Бля, это уровень нытья, на который даже пятиклассник бы не купился. — Он вытянул спину и шею, и сухой хруст разнёсся по залу. — А-а… Я понял. Ты просто бесишься, потому что у меня есть всё то дерьмо, о котором ты мечтал. Теперь мне всё ясно. Киришима нахмурился. — Ты прав, — продолжил Кацуки, без тени сочувствия. — Это всё действительно ложь. Вот почему, если бы я мог, я бы спокойно отсыпал тебе все эти бесполезные побрякушки, которых ты так жаждешь. Бесплатно. — Он издал мерзкий, гнусавый смешок. — Хочешь совет, тупоголовый? — Он свёл руки вместе и начал щёлкать пальцами, а его ухмылка стала ещё шире, почти звериной. Киришима скрипнул зубами и сжал кулаки. — Сдохни, — сказал Кацуки. — И кто знает… может, в следующей жизни у тебя получится хотя бы приблизиться ко мне. И было почти пугающе приятно наблюдать, как лицо Киришимы искажается, превращаясь в тяжёлую маску чистой ненависти и гнилой, липкой зависти. — ПОШЁЛ НА ХУЙ! ЗАСУНЬ СВОЁ ПРЕДЛОЖЕНИЕ СЕБЕ В ЖОПУ, СУЧИЙ ТЫ ПОДОНОК! — заорал он во всё горло. Он рванул к Кацуки, но тот легко ушёл от выпада, сделав всего один ленивый шаг в сторону. Суматоха разлилась по залу в тот самый миг, когда колено Каччана с глухим хрустом врезалось Эйджиро в середину живота. Кто-то вскрикнул. Кто-то отшагнул назад. Все стали свидетелями того, как изо рта Киришимы вырвался горячий, густой поток, расплескивающийся по идеально натёртому полу, превращая блеск лака в липкое, красное месиво. Удар выбил из него не только воздух — выбил волю. Его тело, обмякшее, чужое самому себе, рухнуло на пол с тупым, пустым звуком и смогло выдавить из себя только задушенный стон. Так Каччану открылся путь. Он без лишних церемоний перевернул «красного» на спину, сел ему на живот — тяжело, намертво — и начал вбивать кулаки в его лицо один за другим. Это было не похоже на драку. Это выглядело как что-то механическое, жутко точное, чужое — серия ударов, будто выстрелов в упор. Люди вокруг застыли с открытыми ртами, не зная — вмешаться или убраться к чёрту. Руки Кацуки работали на пределе, как двигатель на максимальных оборотах, и мои глаза попросту не поспевали за его движениями. Секунды растянулись в вечность. Лицо Киришимы перестало быть лицом — стало просто месивом боли, злости и сломанных иллюзий. И только тогда я сорвался с места. Ноги, наконец, отлипли от пола, и я кинулся к Каччану, врезаясь ему в спину, цепляясь за его плечи, пытаясь удержать его. — КАЧЧАН, ХВАТИТ! — мой голос сорвался, треснул. — СТОЙ! Эта сцена… как бы абсурдно это ни звучало — она вызвала во мне отвращение. Не к Киришиме. К этому… безумию. От его сломленного состояния сжимало желудок, а ещё больше от того, как Кацуки терял контроль. Я не хотел, чтобы меня воспринимали как беспомощную девчонку. И больше всего я не хотел, чтобы он угробил себя из-за меня. — Кацуки, отстань от него… прошу… — я просунул руки под его локти, попытался потянуть вверх, но в ту же секунду понял, насколько я жалок рядом с ним. Остановить Кацуки в таком состоянии — это как пытаться сдержать лавину голыми ладонями. Я почти расплакался, когда увидел, как Киришима тонет в собственной алой тени, как его лицо исчезает в пятне на полу. Сердце в груди зашлось так, будто было готово вырваться наружу. — КАЧЧАН, ПОЖАЛУЙСТА! ТЫ ЕГО УБЬЁШЬ! И именно в этот момент его кулаки наконец остановились. Тело Кацуки всё ещё дрожало — не было ни единой клеточки, которую не сводило бы судорогой. Его дыхание оставалось рваным, диким, вырывающимся изо рта, как будто он только что выбрался из воды без воздуха. Он застыл, парализованный, весь на адреналине, струящемся по вспотевшей коже и напряжённым мышцам. Он смотрел на Киришиму. Тот, вопреки всему, нашёл в себе силы повернуть голову и сплюнуть кровь в сторону. Он даже не пытался встать — и не потому, что не хотел. Просто не мог. Любой, кто увидел бы его сейчас — распластанного по полу, захлёбывающегося собственной кровью, неспособного даже оттолкнуть от себя Кацуки — подумал бы одно. Он мёртв. Или почти. Гул стоял такой, будто сам воздух вибрировал от ужаса. Шёпот, сдавленные крики, нервный смех — все комментировали то, чему только что стали свидетелями, словно пытались убедить себя, что это реально. А я… я наконец смог выдохнуть. С облегчением. Почти болезненно. Было страшно даже подумать о том, что Кацуки мог не остановиться. Ну… по крайней мере, Киришима всё ещё дышал. — Ты вообще в своём уме? — прошептал я прямо на ухо Каччану. Он стоял над Киришимой, как зверь над добычей — всё ещё оглушённый, с широко распахнутыми глазами, тяжело дыша. Его грудь ходила ходуном, как кузнечные меха. Он был грязный, липкий от пота и чужой крови. А грудь Киришимы… едва-едва поднималась. Он даже нормально вдохнуть не мог. Я стиснул губы, заметив кровь — тёмную, смазанную, на костяшках пальцев и тыльной стороне его ладоней. — Я же тебе говорил… — вдруг пробормотал блондин. Потребовалось пару секунд, чтобы до меня дошло — он говорит не мне. Он говорит с тем, кто лежит внизу. — …что я залью этот чёртов пол твоей сраной кровью, если ты тронешь его хоть пальцем. У меня расширились глаза, и из лёгких будто вырвали весь воздух разом. И, словно в подтверждение того, что он услышал, губа Киришимы слегка дёрнулась. Слабая, надломленная ухмылка. Когда я на секунду оглянулся, по спине побежали мурашки. Все смотрели на нас. Урарака. Девчонки. Игроки. Одноклассники, какие-то незнакомые лица — люди будто выросли из воздуха. Раньше на корте было человек пятнадцать. Сейчас — не меньше пятидесяти. Они смотрели на нас так, будто мы — сцена из фильма ужасов. Живые. Настоящие. Я тяжело сглотнул и снова сосредоточился на Каччане, пытаясь стянуть его с места, вытащить его из этого странного, почти бессознательного ступора. — Каччан… ну же… пойдём… вставай… Он медленно повернул голову и посмотрел на меня. И этот взгляд был… другим. Не бешеным. Не пустым. Слишком ясным. Слишком живым. Будто только сейчас он по-настоящему понял, где находится — и что только что сделал. Его челюсть дёрнулась. И где-то глубоко в его горле сорвался короткий, хриплый выдох. — …Ты цел? Этот взгляд значил одно: дело сделано. Я своё слово сдержал. На его лице были ссадины и синяки — но это было ничто по сравнению с тем, в каком виде он оставил Киришиму. Я поджал губы и коротко кивнул, показывая, что понял всё, что он не сказал вслух. — Вставай, Каччан. Директор уже наверняка в пути. Он придёт. Мы смотрели друг на друга несколько долгих секунд, прежде чем он медленно подтянул колени. Я всё ещё держал его сзади, и, когда он начал подниматься, помог ему встать, почти не отпуская. Мы не успели сделать и пары шагов, как за спиной раздался хриплый смех Киришимы — перемешанный с кашлем и влажными, рваными звуками. — Он тебе нравится, — проговорил он между смешками. Его голос был пугающе слабым, сорванным, таким хриплым, что слова будто вырывались из рваного горла. Я широко раскрыл глаза. Всё моё тело будто залило ледяной водой — каждая мышца застыла. Почему меня это так выбило? Это было в его стиле. Чисто киришимовский финальный плевок. Последний ход в партии. Скажи правду вслух — и пусть она взорвёт всё вокруг. Признайся за меня. Оставь меня без воздуха. Унизь до конца. На секунду я уже почти запаниковал, готовясь всё отрицать — каждую мысль, каждое чувство — пока его взгляд не упал на Кацуки. И его окровавленная ухмылка стала шире. — Он тебе нравится. Я не знал, что мои глаза вообще могут так расширяться. Я не видел лица Каччана под этим углом, но мне не нужно было. Я это чувствовал. Его тело застыло — так же, как моё. Парализованное. Напряжённое. Будто нас обоих кто-то выключил из реальности одним щелчком. Я мог бы поклясться, что моё сердце остановилось на целую секунду. Он ведь не может иметь в виду?.. Или может? Нет. Не может… — Господи… — хрипло рассмеялся Киришима. — Тебе реально нравится этот задрот… да ты по уши вляпался… — Он мотал головой, как будто сам не верил тому, что говорит. Кровь стекала с подбородка, капая вниз. — Чёрт… это даже лучше, чем я думал… Моё ошарашенное лицо медленно стало пустым. Закрытым. Каменным. Он просто пытался выбить меня из равновесия ещё раз. В последний раз. И, чёрт возьми, у него почти получилось. Или, что ещё хуже, он хотел попытаться унизить уже Кацуки — заставить всех услышать, что я ему нравлюсь. Что было бы смешно само по себе: голос Киришимы был в таком состоянии, что даже нам приходилось напрягаться, чтобы разобрать хоть что-то. — Ты тут лежишь, в хлам разбитый… — сказал я, заканчивая помогать Каччану выпрямиться. — И даже этого оказалось недостаточно, чтобы заткнуть тебе рот. Киришима приподнялся, опираясь на локти, тяжело выдыхая. Он снова сплюнул, а потом посмотрел на меня этой своей лукавой, до невозможности живучей ухмылкой — и ещё подмигнул. Мне захотелось плюнуть ему в лицо. Я сдержался. — Ну и каково это… — прохрипел он, — …снова быть спасённым твоим очаровательным принцем, Изу… Удар был быстрым. Тупой звук его головы о землю разнёсся эхом по площадке, когда нога Кацуки с силой встретилась с его лицом. В воздух брызнули капли — кто-то вскрикнул, кто-то ругнулся, кто-то просто задохнулся от неожиданности. По толпе прошёлся гул. Ученики взорвались возгласами — многие уже решили, что Киришима на грани, а Кацуки просто поставил финальную точку. «Ну, думаю, теперь ты точно рот не откроешь», — пронеслось у меня в голове. — Я один это видел, или у него реально вылетел зуб? — спросил кто-то сдавленным голосом. — Если он это переживёт, это официально можно записывать как чудо, — пробормотал другой. — Каччан, господи, хватит! — выкрикнул я, дергаясь к нему. — Ты реально хочешь его прикончить?! Он устало вздохнул. Медленно повернулся ко мне — с выражением крайнего раздражения и пустоты. — Я просто больше не мог слушать его голос… — пробормотал он. Он закатил глаза, а потом снова посмотрел прямо на меня. И вдруг его рука — неожиданно мягко — коснулась моего запястья. Не сжала. Не схватила. Просто… как будто проверял, здесь ли я на самом деле. Будто боялся напугать. Будто я мог отдёрнуться. Я опустил голову. — Ты в порядке? — Кац! Урарака буквально прорвалась через толпу и резко встала между нами, почти не глядя оттолкнув меня в сторону. — Кац, это… это было безумие! — её голос дрожал. — Что на тебя нашло?! Ты вообще видел себя? Ты весь… ты весь побитый… Её руки метались по его лицу и шее, беспорядочно, взволнованно, ища новые раны, будто она боялась что-то упустить. Кацуки устало вздохнул. Медленно взял её за запястья. И аккуратно, но твёрдо убрал её руки от себя. — Я в порядке, — ответил он просто. И я заметил, как Урарака чуть заметно напряглась. Сухой тон резанул её сильнее, чем любые синяки. Но прежде чем кто-то успел позвать медика, прежде чем я успел тихо исчезнуть из этой сцены, по двору прокатился громовой, знакомый каждому голос: — Какого чёрта тут произошло?! Голос директора. Он вышел из толпы студентов так, будто разрезал её пополам. Мужчина средних лет остановился перед нами. Выпирающий живот туго натягивал белоснежную классическую рубашку, заправленную в коричневые брюки. Ухоженные усы идеально сочетались с туго затянутой бабочкой на толстой шее. Его раздражённый взгляд скользнул по Киришиме, распростёртому на земле, а потом резко остановился на блондине рядом со мной. — Боже… — он выдохнул сквозь зубы. — Бакуго. Опять ты? Кацуки лишь вздохнул и ничего не ответил. Просто скрестил руки на груди. — И что на этот раз? — директор перевёл тяжёлый взгляд на Урараку, потом — на меня. И в итоге задержался на мне. Его лицо смягчилось — ровно настолько, чтобы сделать это ещё больнее. — И вы тоже, мистер Мидория?.. Я поджал губы и отвёл взгляд, обнимая себя за плечи. — Я вообще ни при чём! — тут же выпалила Урарака, буквально вспыхнув. С чего это она начала оправдываться? — Я тут просто… — Достаточно, — оборвал её директор. Он устало вздохнул и указал пальцем в нашу сторону: — Вы трое. Ко мне в кабинет. Потом его палец сместился чуть в сторону — на Киришиму, всё ещё лежащего на земле. Он обвёл взглядом столпившихся вокруг учеников. — И кто-нибудь, ради всего святого, поднимите этого мальчика с пола, — голос стал тише, но холоднее. — Если я увижу хоть одно фото в интернете… пеняйте на себя. Он помолчал. — Я не собираюсь объяснять общественности, почему на моей территории всё выглядит так, будто здесь кого-то убили.