Такая вот история о Хезер

— Ладно, Кацуки… — директор чуть откинулся назад в своём внушительном чёрном кресле, которое явно давало ему ощущение, будто он сидит на троне. Он сложил пальцы в замок на столе. — Я знаю, что ты считаешь себя защитником бедных и угнетённых, но, на мой взгляд, лучше прекратить этот цирк прямо сейчас. Я знаю, что вы с Мидорией друзья и всё такое, но мы не можем устраивать сцену, достойную полицейских архивов, каждый раз, когда кто-то позволяет себе сказать что-то лишнее о твоём друге. Глухой звук — носок ботинка Каччана методично бился о пол. Его лицо было перегружено злостью, сжато в одно напряжённое, колючее выражение. Вся его концентрация была прикована к пузатому мужчине напротив. — Мне бы не пришлось играть в героя для обиженных и униженных, если бы вы, сэр, хотя бы иногда выполняли свою грёбаную работу. Директор приподнял бровь. — Я не могу просто исключить половину школы только потому, что ты так хочешь, малыш. Мне нужны доказательства. — А школьные камеры у вас тут что, для красоты висят? — голос Кацуки стал тише, но опаснее. — Чтобы родители думали, что у вас всё под контролем, пока на деле вы вообще понятия не имеете, что здесь происходит?.. — Ладно. Хватит. — Директор откашлялся и поправил галстук. Я всё это время сидел, не поднимая головы, с тех самых пор, как мы ушли с площадки. Теперь, в кабинете, я оказался в кресле между Кацуки и Киришимой. У того половина лица была в бинтах, выражение — скучающе-пустое, а к макушке он прижимал пакет со льдом. И, чёрт побери, я даже поймал себя на мысли, что он крепче, чем ожидалось, раз дошёл сюда почти без посторонней помощи — и это после всего. — Я уже посмотрел камеры, — продолжил директор. — И всё, что я там увидел — это то, что Эйджиро немного тебя подразнил, а ты набросился на него, как бешеная псина. Каччан с силой ударил кулаком по столу. Предметы на столе жалобно звякнули и едва не разлетелись. Директор вздрогнул в своём мягком кресле. — Какого чёрта… — голос Кацуки сорвался в рычание. — Что бы ты сделал, если бы какой-то сукин сын вылез из ниоткуда и начал при всех нести дерьмо про твою жену? Ты бы что, просто скрестил руки и стал ждать приезда чёртовых властей? Чтобы этот урод отделался грёбаным предупреждением? Этого, по-твоему, достаточно?! Мужчина издал гнусавый смешок, поправляя на носу квадратные очки. — Вы хотите сказать мне, что мистер Мидория — ваша жена, господин Бакуго? Я прикрыл рот, чтобы не закашлять, пока Киришима смеялся рядом со мной. Кацуки сжал губы в тонкую линию, его брови нахмурились. Я знал, что, если бы мужчина перед нами не был директором, его лицо уже бы отпечаталось на этом столе. — Эта спичечная башка унижала Деку на глазах у всех, — процедил Кацуки, — и, если честно, моих побоев было даже мало. — Ого, ни хрена себе, какой ты грозный, — усмехнулся Киришима и, к его счастью, сидел сейчас по мою сторону. — Меня аж трясёт от страха… — Ладно, хватит, не начинайте снова! — директор перехватил инициативу раньше, чем они успели сцепиться опять. Он тяжело прочистил горло и повернулся ко мне. — А ты, Мидория? Я до сих пор не слышал твою версию. Ты ещё ни слова не сказал. Все три пары глаз уставились на меня, и вдруг я почувствовал себя таким маленьким, будто меня вдавили в пол. Почти муравьём. Я тяжело сглотнул и опустил голову, нервно сминая ткань штанов пальцами. — Н-ну… я… — Тебе не обязательно говорить, если не хочешь, Деку, — мягко вставил Кацуки. — Дай мальчику высказаться, Бакуго, — холодно оборвал его директор. Я снова сглотнул и ещё сильнее вжался в жёсткую спинку кресла. У меня не хватало смелости поднять голову и сказать то, что надо было. Я не хотел ловить на себе обвиняющий взгляд мужчины напротив. — Мне… особо нечего добавить, сэр. Каччан уже всё сказал. Киришима лгал обо мне перед всеми, а Каччан… — я запнулся. — Он просто пытался меня защитить. Директор устало вздохнул и откинулся назад. — Тебе не кажется, что пора научиться разбираться со всем самому, Мидория? — тихо сказал он. — Бакуго не будет рядом с тобой вечно. Он не сможет вечно прикрывать тебе спину. Это ударило прямо в грудь. Словно кто-то выдернул воздух из лёгких. Мне и так хватало ощущения собственной бесполезности. Мне не нужно было, чтобы это ещё раз в меня вдалбливали. По тому, как Кацуки с силой топнул ногой о пол и начал барабанить пальцами по подлокотнику, я понял, насколько сильно он сдерживается, чтобы не совершить очередную безумную хрень. — При всём, мать его, уважении, сэр, — проговорил он сквозь зубы, — думаю, я имею право сказать вам то же самое. Вам не кажется, что пора наконец делать свою чёртову работу? Может, стоит заняться гнилью, которая разъедает коридоры этой школы, вместо того, чтобы валить всё на жертв и сидеть сложа руки, пока ученики не начнут реально убивать друг друга?.. — То, что ты сказал это «с уважением», не сделало это уважительным, малыш, — терпение директора оборвалось, как натянутая струна. — Тебе лучше следить за своим языком, Кацуки. Сейчас я разговариваю с Мидорией. — А я разговариваю с вами, — ответил он и с силой отодвинул стул, поднимаясь на ноги. Я уставился на него широко раскрытыми глазами и инстинктивно ухватился за рукав его кофты — он успел переодеться, пока Киришима был в лазарете — и шёпотом попросил его сесть. Боже. Он только усугубит всё. У него будут проблемы. И всё из-за меня. Меня мутило от этого. — Вы здесь не для того, чтобы строить из себя чёртового психолога или консультанта, — продолжил он, не отступая. — Мой друг и без того трясётся как осиновый лист, так что заткнитесь и хоть раз сделайте что-нибудь правильно… — ХВАТИТ! — директор рявкнул так, что это ударило по ушам. Он тоже резко вскочил, и тяжёлый стул с больным скрежетом отъехал назад. — Не делай хуже, сопляк. — Его голос стал ледяным. — Скажешь ещё хоть слово — вылетишь из команды. Ложь. Он никогда не выкинет того, кто делает школе громкое имя. — Сядь. Сейчас же. Он бросил убийственный взгляд на Кацуки. Кацуки щёлкнул языком по нёбу, раздражённо выдохнул… и всё-таки небрежно сел обратно. Каччану всегда сходили с рук подобные ситуации — он был капитаном команды, приносил школе столько трофеев, что автоматически тащил на себе репутацию всего кампуса. Плюс — один из лучших учеников, идеальные оценки. Директор мог быть кем угодно, но точно не самоубийцей, чтобы исключить или жёстко наказать такого, как он. И они оба это прекрасно знали. Если бы Кацуки не был тем, кем был, и позволил бы себе такой тон с директором, его бы уже давно списали — и, наверное, уехал бы он отсюда в смирительной рубашке. — Ладно, — выдохнул директор. — В любом случае, давай закончим этот цирк, потому что я больше не могу на вас смотреть. Отстранение для двух горячих голов и… Возмущённое лицо Каччана было бы смешным, если бы ситуация не была такой чёртовой трагедией. — Чё?! — рявкнул он. — Вы собираетесь наказать меня так же, как это животное?! — Следи за базаром… — лениво отозвался Киришима. — Или что? Кинешь в меня своим пакетом со льдом, герой? — Слышь ты… — Хватит, вашу ж мать! — взорвался директор, и оба тут же заткнулись. Я снова сглотнул, всё ещё не решаясь поднять голову. — Я знаю, что у тебя впереди важная игра, Кацуки, — продолжил он, устало потирая висок. — И только по этой причине ты не дисквалифицирован. Потому что ты нужен команде. Но за это ты будешь отрабатывать: на выходных будешь приводить школу в порядок. — Потом он перевёл взгляд на Киришиму. — Это касается и тебя. Плюс отстранение — чтобы было время подумать над своим поведением. Киришима закатил глаза, ухмыльнулся и пробормотал: — Ладно, ладно… будет у меня куча времени… подумать… да и начистить кое-кому хлебало… Я чуть не свалился со стула, когда Каччан резко вскочил и рванул ко мне, как бешеный, пытаясь снова кинуться на Киришиму. Я даже не успел его нормально схватить — директор тут же рявкнул и ударил по столу. — Сядь. Хоть и скрипя зубами, но он подчинился. Фыркнул и плюхнулся назад. — Этот тип — опасен для школы! — выкрикнул Киришима, повернувшись к директору. — Вы его реально отпускаете?! Директор только устало закатил глаза и провёл рукой по лицу. — Заткнись. Встречу тебя на улице — убью, — процедил Кацуки. — Ого, — хрипло усмехнулся Киришима. — Ты что, фильмы про маньяков пересмотрел? — ЗАМОЛЧИТЕ! — заорал директор, вскакивая. Он сверлил нас яростным взглядом. — Это не школа, это какой-то цирк! Хотя нет — даже в детском саду себя так не ведут! — Он сорвался. — Боже, да угомонитесь вы уже! Он глубоко вдохнул, поправил бабочку на воротнике. Я тяжело сглотнул и бросил быстрый взгляд сначала на Каччана, потом на Киришиму. Директор откашлялся. — Итак. Вы двое — уборка школы по выходным. Киришима, я отдельно позвоню твоим родителям и сообщу про отстранение. Оба слушали с абсолютно скучающими лицами. — Мидория. — Его взгляд остановился на мне. — Ты получаешь предупреждение. И на этом всё. Можешь идти. Я не хочу слышать ещё хоть писк. Свободны. — Предупреждение?! — взвился Кацуки. Он ударил кулаком по подлокотнику. — Вы вообще ничего не сделали! — рявкнул он. — Это что за чёртова несправедливость?.. — Смотри, как ты со мной разговариваешь, сопляк! — директор снова раздражённо повысил голос. Кацуки фыркнул, но на этот раз промолчал. — Больше никаких разговоров. Я руковожу этой школой. — Он упёр ладони в стол. — И, как я уже сказал, надеюсь, мне не придётся повторяться снова — покиньте мой кабинет. Сейчас же. Он пристально уставился на Каччана. Тот лишь закатил глаза и, сжав челюсти, резко встал. Я коротко поклонился, поднявшись следом и, почти ощущая себя побитым псом, потащился за ним к выходу. Но перед тем как уйти, блондин в последний раз повернулся к своему бывшему другу. — Думаю, мне даже не нужно это проговаривать… — его голос стал холодным. — Ты вылетел из команды. Если я ещё раз увижу тебя на этом корте, можешь считать сегодняшний день просто милым предупреждением о том, что будет дальше. «Красный» всё ещё сидел, прижимая к макушке пакет со льдом — да, сцена была абсурдно смешной — с перебинтованным лицом и опухшими глазами, которые он едва удерживал открытыми. Его взгляд метался между директором, развалившимся в своём огромном кресле, и Кацуки, стоящим у двери с рукой на ручке. — Что? Он медленно повернулся к пожилому мужчине. Возмущение прожгло каждую клетку его лица. — Он не может так просто это сделать. Верно?! Директор Танака устало вздохнул, будто заранее предчувствуя пульсирующую боль в висках. — Может, — ответил он почти безжизненно, пожимая плечами. — ЧТО?! НЕТ! — взорвался Киришима, швыряя пакет со льдом на пол. — ЭТО НЕСПРАВЕДЛИВО! Кацуки усмехнулся. И, прежде чем открыть дверь, чтобы выпустить меня первым, игриво подмигнул Киришиме. Шок в его глазах и перекошенное от отчаяния лицо стоили абсолютно всего. — ЭЙ, ПОДОЖДИ, КАЦУ!.. Каччан захлопнул дверь с такой силой, что дрогнули стены, и вышел за мной. И, двигаясь вперёд по коридору, мы не смогли сдержать смех — позади, из кабинета директора, доносились крики и истеричные протесты Киришимы, на которые мужчина наверняка уже словил заслуженный приступ мигрени.

***

Мы с Каччаном сидели на обочине за школой — там, где проходила узкая дорога с двусторонним движением, а по другую сторону железного забора начинался небольшой лес. Место было мёртвым: никаких магазинов, никаких прохожих. Эта улица существовала только ради того, чтобы сюда завозили коробки, инвентарь, всякий школьный хлам. До сумерек было далеко, но небо уже горело мягкими оранжево-розовыми пятнами. Это могла бы быть идеальная, спокойная картина, если бы меня внутри не выворачивало от тревоги. Кацуки на секунду отвлёкся, чтобы ответить на сообщения Урараки. Я знал — пройдёт ещё немного времени, он уберёт телефон и посмотрит на меня. И я уже чувствовал, как это медленно разрывает меня изнутри. Молчание давило, как бетонная плита. Когда я опомнился, у меня уже почти все пальцы правой руки были во рту — я грыз ногти, даже не замечая этого. Когда Каччан убрал телефон в рюкзак, я откашлялся и поспешно спрятал руки между бёдер — потому что знал: если оставить их свободными, они не перестанут дёргаться. Меня трясло. — Извини за это, — наконец сказал он после долгой, тревожной тишины, имея в виду те несколько минут, что провёл, уткнувшись в экран. Я посмотрел на него краем глаза и коротко улыбнулся, не показывая зубов. — Я сказал ей, что сегодня переночую у тебя. Я уставился на него. — А… — я пару раз моргнул, переваривая это. — Ты… правда собираешься? — Собираюсь, — он улыбнулся просто, тепло, устроив локоть на колене и подперев подбородок ладонью. Его взгляд был мягким. Слишком мягким. — Если ты не против. Я тихо фыркнул, отвёл глаза. — Я… подумаю над твоим предложением, — шутливо ответил я. Он рассмеялся. И мы снова замолчали. Опустив голову, я уставился на свои бёдра, перебирая в голове тысячу способов начать этот разговор. Ирония была в том, что я даже не успел попробовать ни один — мой мозг полностью вырубился в тот момент, когда рука Каччана мягко легла мне на колено и чуть сжала, притягивая внимание. Я повернул лицо к нему — и только тогда понял, насколько близко он сидит. Слишком близко. — Деку… — он поджал губы, смотря мне прямо в глаза, как будто пытался вытянуть слова из самого дна себя. — Ты в порядке? И этого простого вопроса оказалось достаточно, чтобы меня окончательно сломать. Моя нижняя губа задрожала. Я не смог её удержать. Его взгляд — тёплый, внимательный, живой — делал меня полностью голым изнутри. Мне казалось, что он видит всю грязь и боль, все трещины, которые я так долго прятал. Это пугало до чёртиков. Я отвёл взгляд, сжимая губы, пытаясь остановить дрожь — но она просто расползлась по челюсти, по шее, по рукам. В каком-то тупом, бесполезном рефлексе я прикрыл рот ладонью и крепко зажмурил глаза, будто мог проснуться у себя в комнате, в своей кровати, где ничего этого нет. Я не хотел, чтобы он видел меня таким — жалким, загнанным котёнком в углу. Грудь болела так, будто её кто-то стискивал изнутри. — Деку, тебе не нужно мне ничего объяснять, — его рука обняла мои плечи, спокойно, уверенно. Его низкий, ровный голос обволакивал, как дым. Его лицо было чертовски близко — если бы я повернулся, мы бы просто уткнулись друг в друга губами. — И, если честно, я даже не уверен, что смог бы это слушать… Я не смогу это слушать и молчать. Если ты скажешь, что он сделал… — он глубоко вдохнул и на секунду закрыл глаза, словно одна мысль могла его сорвать с цепи. — Если ты скажешь, что он сделал тебе что-то по-настоящему хуёвое — я встану отсюда и разнесу его к чертям. Я посмотрел на него боковым зрением — и слеза сама вырвалась, скатившись из глаза. Он сжал губы. Его красные глаза смотрели на меня так, будто мой взгляд резал его изнутри. Он большим пальцем мягко провёл по моей щеке, поймав слезу ещё до того, как она упала. — Ты не обязан говорить. Ты не обязан объяснять. Я просто хочу, чтобы ты знал… я здесь. — Хватит. Перестань. Мне больно. Ты меня ломаешь… — Я здесь ради тебя. И всегда буду. — Нет… Перестань… Зачем ты говоришь всё это? — слова вырвались вместе с рыданиями. Я закрыл лицо руками и сорвался. По-настоящему. Громко. Глухо. До спазмов. Мой желудок скручивало, будто внутри меня узел завязали и тянули в разные стороны. — Это… Это моя вина… Я сам всё это начал… А ты говоришь со мной так… Я не заслуживаю этого. Не заслуживаю тебя, Каччан. — Деку, послушай меня, ты… — Мне жаль! — я уткнулся лицом между коленями, обнимая их, сжимаясь в комок. — Прости меня, Каччан… Ты предупреждал меня. Ты столько раз говорил… а я не слушал. Я тупой. Я заслужил это. Я заслужил всю твою злость, заслужил всё это, я… — Изуку, стой! — он резко схватил меня за плечи и потянул вверх. Я попытался снова спрятаться в ладонях, но на этот раз он не позволил мне сбежать. — Ты… извиняешься? Передо мной? Он держал моё лицо в ладонях, жёстко, но не грубо — без выбора, без возможности спрятаться. — Тебе не за что извиняться, Изуку. Блять… Ты не сделал ничего плохого. Слышишь? Ничего. Ты ничего не сделал! Я прикусил губу. Глаза наполнились влагой ещё больше. Эти слова почему-то не лечили — они только сильнее разрывали меня изнутри. Тяжесть в груди стала почти физической, давящей, как бетонная плита. — Почему ты так добр ко мне?.. Это… это неправильно… — я медленно покачал головой, не понимая, почему его руки держат меня так бережно, будто я что-то важное. — Ты предупреждал меня… А я не слушал… Тебе пришлось даже драться ради меня… Ты не представляешь, насколько ничтожным я себя чувствую из-за этого… — Изуку, хватит… — Нет смысла притворяться, Каччан, ты и сам это знаешь! — слова вырвались рвано, на крике, с хрипом, со слезами. — Я слабый! Неудивительно, что они смеются надо мной! Неудивительно, что Киришима решил, что я лёгкая добыча! Я оттолкнул его руки от своего лица, спасаясь от его слишком живого, слишком настоящего взгляда. — Сколько бы я ни пытался… Я никогда не буду сильным… Мне никогда не будет достаточно… Мне всегда будет нужен кто-то, кто будет меня защищать… Мне всегда будет нужен кто-то, кто… — Знаешь, почему я захотел быть твоим другом, Изуку? Этот вопрос выбил меня из внутреннего ада. Все слова, что секунду назад рвали мне голову — обвинения, самоненависть, тупые зацикленные мысли — просто… исчезли. Как будто кто-то резко выдернул шнур из розетки. Я нахмурился и медленно повернулся к нему, не понимая, с какого чёрта он решил заговорить об этом именно сейчас. — Ты знаешь, почему я начал каждый день торчать в арт-клубе, лишь бы тебя увидеть? Я провёл ладонями по лицу, стирая слёзы, и посмотрел на него, всё ещё не понимая, к чему он клонит. — Ты правда не понимаешь? — он надавил мягче, но упрямо. — Потому что… тебе надоели твои придурки-друзья? — вырвалось у меня неуверенно. Он тихо рассмеялся. — Ну… Не так уж далеко от истины. Это и правда так, но… — он замолчал, отвёл взгляд, словно нырнул в какое-то старое воспоминание. Уголки губ дёрнулись, и он вдруг улыбнулся в пространство. Спокойно. Почти мягко. — Мне понравилось, как ты на меня посмотрел. Он снова взглянул на меня. И эта улыбка — простая, без показной крутизны, без зубов, без привычной агрессии — ударила меня сильнее любых слов. Такая настоящая. Если бы моя голова в тот момент не была полностью разнесена изнутри, я бы расплавился на месте. — Но… — я чувствовал, как мозг скрипит, пытаясь обработать это. — Я же реально подумал тогда, что ты сейчас врежешь мне… и отожмёшь мою картину. — Ну да, — он вдруг рассмеялся по-настоящему. И это меня добило. Я поднял бровь, совершенно потерянный. О чём он вообще говорит? — Просто пойми. Все вокруг смотрят на меня так, будто я какая-то грёбаная легенда. Они ждут от меня чуда, шоу, взрыва, харизмы. Они хотят со мной общаться, даже не зная меня. Им плевать, что у меня в голове. Крут я сегодня или пустой как пробка — им срать. Я могу сказать, что жру говно и запиваю мочой на ужин — и они просто поржут и решат, что это охуительная шутка. У меня вырвался короткий носовой смешок. И пусть я ещё не до конца понимал, куда он ведёт, но это был первый раз, когда он говорил что-то настолько личное. И это почему-то неожиданно согрело. — Но когда я увидел тебя тогда… в той комнате. Одного. С красками, — он посмотрел на меня снова, и в его взгляде было что-то тихое. Тепло. — Ты был будто в своей собственной вселенной. Один — и тебе было нормально. Ты выглядел… живым. Спокойным. Там были только ты, кисть, краски — и тебе этого хватало. Ты не цеплялся за людей, не пытался никого впечатлить, не ждал, что кто-то сядет рядом. Ты просто… был. Он выдохнул. — И, блять… я тогда так тебе позавидовал. Я широко раскрыл глаза. — В моей голове ты всегда был тем самым типом, который не нуждается ни в ком. Типа… самостоятельный, понимаешь? Тот, кто справляется сам и не просит разрешения дышать. Я наконец понял, почему у него сложилось это ощущение. Но всё равно не мог понять, что в этом было настолько «крутого», что он вообще это запомнил. — А когда ты посмотрел на меня… — он глухо рассмеялся, покачав головой. — Ты ведь понятия не имел, кто я такой. И, может, так и было — но тебе было плевать. Ты просто хотел, чтобы я убрался, и, чёрт возьми, я никогда в жизни не думал, что мне будет так приятно, когда на меня смотрят так, будто я — проблема. — Он негромко рассмеялся, срываясь на выдохе. — Ты не пытался мне угодить. Не улыбался, как будто разговор со мной — лучшее событие в твоей жизни. Ты просто посмотрел на меня… Изуку, ты посмотрел на меня так, как должен смотреть один человек на другого. — Испуганно? — прошептал я. Он засмеялся, и этот взгляд — чёрт, я до сих пор не могу объяснить, каким он был… но в животе у меня словно что-то взорвалось и разлетелось теплом. — Нет. По-настоящему. Честно. — Каччан… — я выдохнул, потому что в голове было слишком много всего сразу. — Прости, но я… я правда не понимаю. — Ты мне понравился в тот день. А сегодня ты мне нравишься ещё больше. — Он придвинулся ближе. Слишком близко. Моё сердце сбилось с ритма. Я не знал, куда деть взгляд: на него — или на чёртово дерево за его спиной. Руки задрожали. — Чем дольше я рядом с тобой, тем яснее вижу, насколько ты на самом деле сильный. Ты сильный, Изуку. Сильнее, чем я, чем они, чем все. Эти придурки и половину происходящего в твоей жизни дерьма не вывезли бы. Тебе не нужно быть Халком и рвать всех подряд, чтобы считаться сильным. Сила — это не маска, это не «со мной всё заебись». Быть сильным — это позволять себе быть сломленным. Разрешать себе плакать. Хотеть сбежать. Не хотеть приходить в эту блядскую школу. Всё это — нормально. И ничто из этого не делает тебя слабым. Или глупым. Эти слова ударили меня в грудь, как таран. Я сжал губы — и в глазах снова вспыхнуло это жжение. Его руки снова легли на мои щёки — осторожно, будто я могу рассыпаться. И это тепло внутри… оно заливало меня до краёв. Как будто… как будто именно это мне и нужно было услышать больше всего на свете. — Знаешь, почему я сильный, Изуку? — прошептал он. — Потому что у меня есть ты. И вот теперь слёзы нахлынули прорывом. — Т-ты… ты слишком часто зовёшь меня Изуку, Каччан… — прошептал я дрожащим голосом. Он рассмеялся. И этот закатный свет ложился на его лицо так правильно, что от этого было почти больно. Я никогда не видел его таким. Эта улыбка… она была настоящей. И я впервые в жизни почувствовал, что, может быть… Может быть, со мной всё-таки не всё так ужасно. — Ты всё время говоришь, что без меня ты — никто… — продолжил он мягко. — Но правда в другом. Ты никогда во мне не нуждался, Изуку. В тот день ты был один — и ты был счастлив. Тебе не нужен был никто, чтобы чувствовать себя живым. Это я был пустым. Это мне нужно было, чтобы ты меня спас. — Его голос стал тише. Серьёзнее. Глубже. — Ты сильный. Ты сильнее всех, кого я встречал. И я говорю это не чтобы ты почувствовал себя лучше. Я говорю это потому, что это правда. Ты не живёшь ради чужих ожиданий. Ты не ломаешься, чтобы понравиться. Ты не прячешься. Ты не притворяешься. Тебе глубоко насрать, что подумают люди — и если бы это было не так, ты бы сейчас не сидел здесь и не плакал. Ты был бы там, среди них, ломая себя под их стандарты. Его взгляд прожигал меня насквозь. Его ладони на моих щеках не оставляли мне ни единого шанса наладить ход своих мыслей. Я не мог думать. Я не мог дышать. Я мог только чувствовать. — Ты чертовски сильный… — шепнул он. — И с тобой рядом я становлюсь сильнее каждый день… И я больше не выдержал. Я не думал. Не планировал. Я просто подался вперёд — и отчаянно прижался к его губам. Пальцы вцепились в ткань его рубашки, как будто от этого поцелуя реально зависела вся моя жизнь. Мир на секунду остановился. Тёплые руки Каччана застыли на холодной коже моего лица. И мой рот застыл у его губ. Я крепко зажмурился, боясь открыть глаза — будто, если посмотрю, этот момент рассыплется, как стекло, исчезнет где-то во времени. Его губы были чертовски мягкими и тёплыми, и если ад на вкус такой — мне было плевать на рай. Это был всего лишь поцелуй, но он был сильнее и честнее, чем все мои поцелуи с Киришимой вместе взятые. Моё сердце билось так, будто его больше не было внутри меня. Я слышал удары — глухие, дикие — они стучали в ушах, словно мне в грудь воткнули микрофон, и теперь всё это адское сердце транслировали через динамики на всю школу. Мои пальцы вцепились в ткань его рубашки, отчаянно, жадно, как будто если отпущу — всё окажется тупым сном. Красивой, жестокой мечтой. Тысячи бабочек, живших у меня в животе, наконец-то взорвались, разрывая меня изнутри. Так вот каково это — прикасаться к твоим губам, Каччан? Вот что она чувствует? Вот каково это — быть той самой Хезер хотя бы на одну проклятую секунду? Каждый день она просыпается и проживает эту мечту снова и снова. И для неё это не сон. Это — реальность. А для меня это было всего лишь сном. А сны, как известно, рано или поздно кончаются. Когда я резко отстранился, мой пузырь лопнул так же резко. И когда всё, что я увидел в ответ — это широко раскрытые, ошарашенные глаза, приоткрытый рот и тело, застывшее от шока — я всё понял. Я только что всё просрал. Слюна в горле стала вязкой, удушающей. Глаза обожгло изнутри, будто они сейчас вылезут из орбит. Я отпустил его рубашку. Мои руки тряслись, как будто их опустили в ледяную воду, будто на нас в одно мгновение обрушился снег. Я больше не мог на него смотреть — такого потерянного, такого испуганного из-за меня, как будто я только что воткнул ему нож в спину. Прости меня, Каччан. Прости меня. И вот — с рваным дыханием, паникой под кожей и чувством, будто я только что кого-то убил, я просто встал и побежал. Я бежал так, словно двери ада распахнулись, и это был мой единственный шанс сбежать. И я бежал, позволяя ветру срывать с меня новые слёзы. Не оглядываясь.