Самое важное

Слова Джадзии неожиданно больно зацепили Джулиана и продолжали его тревожить, пока он возвращался в медотсек. Наконец он смог сформулировать — это было несправедливо. Он много раз задумывался о том, почему Гарак выбрал его, но, с одной стороны, находил логичным объяснение, что «простой портной»-кардассианец не оставил своих шпионских привычек, а с другой — подозревал, что действительно хорошо справился с ролью простака, которым легко манипулировать. Очевидно, что Гарак присматривался к нему некоторое время, чтобы сделать первый ход в не до конца понятной Джулиану игре. Башир же продолжал разбираться в её правилах. История с имплантантом, безусловно, позволила заглянуть несколько дальше, словно удалось приподнять полог лжи в поисках настоящего Гарака. Но вместо того он обнаружил ещё больше историй, скрывающих всякую истину. Ещё больше кусочков мозаики, перемешанных таким образом, что создавалось впечатление — они просто принадлежат нескольким картинам. «Жизнь в изгнании для Гарака и не жизнь вовсе», — услышал Джулиан от Тэйна, и это тоже было правдой… по крайней мере отчасти. Сам Гарак, будучи ослеплённым синдромом отмены, говорил: «Я ненавижу это место и ненавижу вас». Нужно сказать, что эта фраза, как бы Джулиан не напоминал себе, что она сказана страдающим от боли и депрессии, задела в нём что-то на очень глубоком уровне. Было ли это лишь его потребностью всем нравиться? Джулиан прекрасно сознавал опасность собственных генных улучшений, подталкивающих его красоваться без причины и доказывать собственную исключительность. Это только казалось, что он достаточно усмирил их. На самом же деле тот момент, когда Гарак назвал его самодовольным и самовлюблённым, буквально выбил у него землю из-под ног — потому что, оказывается, от кардассианца не укрылась особенность его природы? Или потому, что он отчаянно желал понравиться именно Гараку? После было: «Мне нужно, чтобы хоть кто-нибудь простил меня». Джулиан принял эти слова за абсолютное проявление доверия, за раскрывшуюся правду, но теперь Одо напомнил ему об опасности подобной иллюзии. Впрочем, Башира оправдывало то, что он признал высказанную Гараком просьбу за прощание, а не за жажду получить отпущение грехов. Гарак был убеждён, что умрёт, но не собирался рассказывать о себе, хранил свои чувства в тайне. Даже перед лицом смерти не пожелал сбросить маску — или маски, сколько бы их у него ни было. Теперь же Джулиан не вполне понимал, что происходит. Новый Гарак смотрел на него с теплом во взгляде, открыто, без всякой избыточной гордости, или самоуверенности, или снисхождения. Как можно было трактовать это? И что такое важное Джулиан упускает, по мнению Дакс? Не из-за этого ли картина всякий раз не складывается? Все эти мысли едва не затмили от него главное — что именно происходит с Гараком? Действительно ли всё это — амнезия, в которой он не собирается признаваться? Или дело серьёзнее, а Джулиан почему-то не может поставить точный диагноз? Это игра или последствия взрыва? Можно ли верить происходящему, или следует немедленно задавить в себе все ненадлежащие чувства и эмоции, что уже пробудились? Когда Джулиан вошёл в медотсек, то сразу заметил, что Гарак уже проснулся — и не удержал милой улыбки, едва Башир приблизился к нему. Пусть было удивительно, что он не попытался отыскать привычную одежду и покинуть медотсек, прежде чем Джулиан вернётся. Почти предвкушая, как раздастся вполне обычная фраза вроде: «Как любезно, доктор, что вы собираетесь разделить со мной завтрак», Джулиан поставил перед Гараком поднос. — Яблочный пирог? Для меня? — раздалось вместо того — и снова слова звучали с искренними изумлением и благожелательностью. — Несмотря на то, что я, очевидно, доставил вам хлопот с избытком, вы всё же приносите мне любимое лакомство. Это так согревает сердце. «Любимое лакомство»? «Согревает сердце»? Сказал бы такое Гарак ему, если бы не случилось этого взрыва и предполагаемой потери памяти? Джулиан поспешил отступить к медицинскому репликатору, чтобы заказать в дополнение к десерту что-то из диетического меню. А заодно — спрятаться от этого чересчур нежного и даже почти восхищённого взгляда, откровенно его смущающего. Действительно, нельзя упускать из виду то, что Гарак никогда и ничего не делал просто так. Вот и сейчас — почти наверняка — он преследует какую-то цель. — Так вам лучше? — уточнил Джулиан, и получилось слишком по-деловому. Попытка исправить положение не увенчалась успехом: — Не то чтобы я не доверял показателям на экране, но хотелось бы… получить подтверждение у пациента. — И всё же вы со мной по-прежнему холодны, — заключил Гарак уже не таким восторженным тоном. В голосе сквозила печаль. — Вашими стараниями, мой дорогой, всё замечательно. — Рад это слышать, — Джулиан переставил свою порцию в сторону, а на поднос к Гараку поставил диетическое блюдо, вполне подходящее тому, кто очевидно перенёс сотрясение мозга. В этот момент Гарак как-то странно взглянул на его запястья. На миг в его лице отразилось новое чувство, узнать которое Джулиан не сумел и всё же рискнул предположить: — Вы что-то вспомнили?.. — М… — Гарак поймал его правую руку и отчего-то отодвинул рукав формы. — Вы… почему-то его не носите. Значит, я всё-таки слишком задел и напугал вас. И, может, сотворил что-то похуже, хоть и не могу вспомнить ничего подобного. Вот почему вы так отдаляетесь, но… — Не ношу чего?.. — не позволил ему Джулиан удалиться в спутанные размышления. — Браслет, — пояснил Гарак удивлённо, на миг вскинув на него взгляд. — Я имел в виду браслет. — Но я ведь на службе, — Джулиан чуть качнул головой. Он понятия не имел, о каком браслете может идти речь, но находил терапевтически неверным отрицать его существование, когда очевидно, что Гараку это причиняет боль. — В Звёздном флоте существенные ограничения на ношение украшений во время работы… — Но не когда они являются указанием на брак, — возразил Гарак, нахмурившись и, как будто чтобы закончить разговор, взял вилку и отделил небольшой кусочек яблочного пирога, совершенно игнорируя другую тарелку — а заодно и остолбеневшего Джулиана. Он положил лакомство в рот и снова слегка переменился в лице. — Невкусно? — предпринял ещё одну попытку Башир, решив не уточнять, с кем, по мнению Гарака, он должен был вступить в брак, чтобы носить браслет, это подтверждающий. — Что вы, пирог как всегда отличный, мой дорогой… Джулиан, — тут Гарак опять взглянул на него. — Простите… — но звучало это уже совершенно по-другому. — Вы что-то вспомнили, — повторил Джулиан, но теперь уже не спрашивая, а утверждая. — Верно, кое-что… мне стало понятно, — согласно кивнул Гарак. — Вероятно, я утомил вас раздражающей болтовнёй и… неуместными прикосновениями. Я могу объясниться. Мой дорогой, мне казалось, что я нахожусь в голокомнатах. — Вот как, — это была откровенная ложь. Джулиан сощурился, но подыграл: — И что же за голоновеллу вы выбрали? — Разве это имеет какое-то значение? — Гарак снова опустил взгляд на поднос. — Пожалуй, я ограничусь только пирогом. Любезно с вашей стороны предпочесть моё общество и стены медотсека привычной суете променада и реплимата. Но, надеюсь, я скоро смогу покинуть это место и вернуться к себе. Джулиан коротко вздохнул — получается, прежний Гарак вернулся? Отчего же тогда ему так печально? Его пациент поправляется и скоро сможет оставить медотсек, а он испытывает из-за этого целый сонм эмоций, среди которых преобладает досада?! Непрофессионально. И что за браслет?.. Эйдетическая память любезно перелистала перед внутренним взором целый сонм страниц прочитанных кардассианских произведений. Во многих из них не было как таковой любовной линии, но присутствовали элементы брачных ритуалов. Ответ нашёлся именно там: браслеты в культуре Кардассии буквально заменяли… обручальные кольца. Джулиан за доли секунды успел охватить все воспоминания, наконец рассмотрев всю картину целиком: «Но сначала скажите, вы помните, кто я?..» — и Гарак поймал его руку, нежно сжал, потянул к себе, тут же отвечая: «Конечно, я помню, мой дорогой». И после — этот поцелуй, который сам Джулиан ни за что не забыл бы, даже не обладай уникальным талантом к запоминанию. «Вы так прекрасны, когда спите, мой дорогой. Я не сумел удержаться». «Должно быть, я заставил вас поволноваться, раз теперь вы так меня наказываете и настолько холодны со мной». «Сегодня вы удивительно щедры на комплименты». — «Разве только сегодня?» Значит ли всё это, что пока амнезия владела Гараком, он буквально успел решить, будто отношения между ними отнюдь не дружеские, что они… даже не встречаются, а супруги?! И почему его, Джулиана, смущает вовсе не эта мысль, а то, что теперь Гарак снова замкнулся, обрёл контроль над своей памятью и, возможно, желаниями?.. Значит ли это, что он, Джулиан, так долго не замечал, что Гарак заинтересован в нём отнюдь не только как в собеседнике, не только как в источнике информации, но и как в возлюбленном?.. На это намекнула Дакс? Это — самое важное? — Гарак, — привлёк внимание кардассианца, подчёркнуто увлечённого пирогом, Башир, — сегодня Джадзия сказала мне довольно… неприятную вещь. — М? Что же такого неприятного она могла сказать вам, мой дорогой? — Гарак скользнул по нему нечитаемым взглядом. — Вы снова пытались пригласить её на свидание, и она вам опять отказала? — Ничего такого, — качнул головой Джулиан, пытаясь понять, было ли в интонации Гарака что-то, похожее на ревность, или это только почудилось. — Она упрекнула меня в том, что я не замечаю очевидных вещей, самого важного. — Разве для людей это не естественно? Упускать иногда важные детали? — Гарак чуть усмехнулся. Снова тот самый Гарак, рядом с которым Джулиан, несмотря на собственные генетические улучшения, продолжал чувствовать себя совсем немного учеником. Гарак, что так часто поддевал его, указывал на недостатки его рассуждений, его федеральной морали, его… Его Гарак. Но тот, другой, что вёл себя так очаровательно и мило, тот, кто едва не назвал его супругом, тоже уже запал в сердце! — Мне кажется, и теперь случилось то же самое, а Джадзия права. Мне не следует на неё обижаться, — произнёс Джулиан медленно. Гарак продолжал смотреть на него, не мигая. Лицо — непроницаемо любезное, маска, к которой Башир так привык. — И я действительно кое-что не замечал. Так вы даже имени моего не помнили, но я всё равно вам виделся супругом, Гарак? Эти сутки, пока ваша память не поддавалась вам, вы… — он не сумел продолжить. Гарак резко отвернулся, словно заледенел. Но на этот раз Джулиан угадал, что за чувство им владеет. Да, как он и думал прежде, кардассианская гордость не позволяет выглядеть слабым, не даёт ни шанса откровенному проявлению эмоций. Сколько раз Джулиан видел в кардассианских новеллах, что влюблённость — это слабость, а открытая демонстрация такого расположения к кому-то — путь к гибели. Пока на Земле воспевали всепобеждающую любовь, на Кардассии обличали и прогоняли её! Удивительно ли, что ему не дождаться признания со стороны Гарака? Нет. — Какая жалость, что вы на самом деле не подарили мне браслет, — вырвалось у Джулиана. И в тот же миг он понял ещё кое-что — несомненно, важное. Он уже очень долго очарован своим… кардассианским другом. Очарован до влюблённости. Просто привык не замечать этого. — Право, мой дорогой, — голос Гарака звучал приглушённо. — Я ведь объяснил… — Солгали, — оборвал Джулиан. — Я действительно не мог вспомнить… — И потому ваши чувства ко мне вышли из-под контроля. — В самом деле, Джулиан, это не то, что вы по… Но Башир был сыт по горло всеми этими уловками, иллюзиями, в которые Гарак окунал его с головой, недосказанностями, намёками — всем-всем этим. Он поймал Гарака за плечи и поцеловал его. Сухие и чуть прохладные губы открылись ему навстречу, под пальцами даже через ткань ощущались гребни. И это удивительно вдохновляло. Когда они прервались, Гарак посмотрел на Джулиана, сощурившись. Не было похоже, что он лишился дара речи, но и заговорить он будто бы не спешил. Башир отпустил его и отвернулся, собираясь с мыслями. Ему удалось сказать убедительно и спокойно: — Не вижу больше причин для того, чтобы оставлять вас в медотсеке, Гарак. Одо проверил ваши апартаменты, там нет никакой опасности. И всё же вам придётся и завтра зайти ко мне, чтобы я проверил ваше состояние. — Это всё, доктор? — холод в голосе Гарака заставил бы позавидовать Андорианские пустоши. — Нет, — резко развернувшись, Джулиан встретился с ним взглядом. — Вы задолжали мне по меньшей мере свидание, раз уж не собираетесь дарить браслет. — Свидание? — повторил Гарак. — О, доктор, неужели… — Потому что мы оба этого хотим, — перебил его Джулиан. Гарак усмехнулся, но неожиданно кивнул. — Хорошо. Одно свидание. *** Одо, конечно, удалось установить преступника — радикально настроенный баджорец выдал себя, когда попытался подготовить ещё одно покушение. Однако Джулиан был даже благодарен этому непримиримому борцу с кардассианцами-угнетателями. Если бы не он, кто знает, как долго бы ему пришлось самостоятельно искать самое важное?.. — Отчего вы так улыбаетесь, мой дорогой? — слегка ворчливо уточнил сидевший напротив Джулиана Гарак. — Разве я сказал что-то смешное? — Нет, всего лишь удивляюсь причудливости жизни, — Башир чуть подался вперёд. — Но, честно говоря, настало время переключиться на что-то другое. — Неужели? — Гарак улыбнулся ему. — И какая же идея посетила вашу светлую голову, Джулиан?.. — Закончить этот вечер в ваших апартаментах, — и он чуть прикусил губу. Гарак откинулся на спинку стула, его слегка самодовольный вид невероятно дразнил. — Несмотря на то, что этот канар на самом деле неплох, — заключил он через мгновение — и уже после того, как сделал глоток из своего бокала, — и вопреки тому, что это только третье наше свидание, не могу отрицать, что ваше предложение куда заманчивее, чем оставаться «У Кварка» в самые шумные часы. Джулиан подал ему руку, поднимаясь.