Пути и дороги

Уже три месяца следовала она за учителем, и всюду, где бы они ни проходили, их провожали со слезами радости на глазах: казалось, не было такого недуга, такой травмы, с которой молодой искусник не смог бы справиться. Его руки творили чудеса, а иглы возвращали с моста Найхэ — но даже им было не под силу вырвать старого кузнеца из рук Янь-вана. Когда пульс окончательно затих у нее под пальцами, а уставший, будто разом постаревший на десяток лет учитель дал отмашку и, закрыв старику глаза, тихим успокаивающим голосом заговорил с безутешной теперь уже вдовой, девушка ничего не сказала: только молча поклонилась, вышла, осторожно прикрыв за собой двери, — и опрометью бросилась в сторону леса, подальше от людей, подальше от этих остекленевших мертвых глаз, от рыданий бедной женщины и осунувшегося учителя. Подальше от себя. Ей было плевать, что скоро закат, что в этом самом лесу водятся разбойники, которые, по рассказам местных, любят порезвиться с заплутавшими одинокими барышнями, а при ней даже ножа нет и драться она не умеет. Она просто бежала не глядя, удаляясь все глубже в чащу, пока не упала без сил меж корнями огромного дуба — прямо как в детстве. Учитель нашел ее быстро: солнце едва успело скрыться за горизонтом. Впрочем, неудивительно: она такой след за собой оставила из поломанных веток, смятой травы, потревоженных зверей и птиц. Странно, что по ее душу действительно разбойники не пришли. Лекарь тихо приблизился, постоял немного над свернувшейся в калачик ученицей — и нарочито шумно отошел, развел костер неподалеку за деревьями. Понимает. Рыдания наконец стихли, плечи перестали дрожать. Девушка вытерла слезы уже изрядно намокшим рукавом и тяжело поднялась, опираясь на мощный ствол, отряхнулась — но больше по привычке. И неуверенно направилась к огню. Заслышав робкие шаги, лекарь поднял голову и оценивающе осмотрел ученицу: глаза красные, заплаканные, прежде аккуратная прическа растрепалась, ханьфу все в пыли и сухой листве, руки кое-где исцарапаны — зато живая и здоровая. Он незаметно выдохнул и, не говоря ни слова, подвинулся, освобождая ей место рядом на поваленном бревне. Не выдержав этого уж слишком понимающего взгляда, девушка виновато опустила голову и неловко села, нервно затеребила подол, не зная, куда деть руки. Как вдруг сильная ладонь легла ей на голову, настойчиво потянула на себя, прижала к теплому боку. Девушка дернулась было от неожиданности — и затихла, умиротворенно прикрыла глаза, когда длинные пальцы мягко зарылись в и без того спутанные волосы. — Учитель, — долгое время спустя неуверенно окликнула она, нарушая спокойную тишину, сопровождаемую только потрескиванием пламени и шелестом листьев. Неопределенное мычание завибрировало в груди, отдаваясь в прижатое к ней ухо. — Почему люди умирают? Этот робкий вопрос прозвучал так по-детски наивно и в то же время так уязвимо, что рука в волосах дрогнула и сбилась — но вскоре вновь возобновила свои медитативные перебирания и поглаживания. — Потому что они живут, — помолчав, ответил лекарь, отрешенно наблюдая за танцем огня. — Смерть дает жизни цель и смысл. Девушка упрямо мотнула головой, глубже зарылась носом в мягкую ткань ханьфу. — А я не хочу, чтобы люди умирали, — глухо раздалось снизу. — Почему бы им не жить вечно? Она знала, что говорит сейчас как обиженный ребенок, но ей было все равно: здесь и сейчас можно. Учитель поймет и не осудит. Тихий, полный неясной горечи смешок коснулся ее волос. — Потому что это слишком скучно. Да и к тому же… — сделал паузу лекарь — но уже вскоре продолжил как-то особенно вдумчиво: — Разве хотела бы ты жить вечно? Видеть, как сначала умирают твои родители, потом я, а после придет черед мужа, детей, внуков… Хотела бы остаться одна? Девушка только зябко поежилась и крепче прижалась к теплому боку, но ему и не нужен был ответ. — Бесконечная жизнь не имеет цели, а жизнь без цели быстро утрачивает смысл. Жизнь и смерть, мужское и женское, инь и ян… Все в мире существует в гармонии, рожденной из единства двух противоположных начал. Одно невозможно без другого. Он говорил и говорил, а девушка слушала его плавную речь, текучую, ровную, как полноводная река, — вот только легче ей не становилось. Слова, слова… Принять сердцем много сложнее, чем понять головой. — Зачем тогда вообще нужны лекари, если все мы рано или поздно умрем? Лекарь понимающе и грустно усмехнулся. — Чтобы помогать. Чтобы спасать. Не всякая смерть приходит вовремя. Что бы стало с тем пекарем, если бы нас не оказалось рядом? А с мальчишкой, которого сбросила норовистая кобыла? С беременной супругой аптекаря и их ребенком? Стоило оно того? Вопрос был риторическим, а лекарю и не требовался ответ, который они оба прекрасно знали. Ей просто нужно было услышать голос учителя, эти слова, такие очевидно простые и в то же время такие безумно важные. Понять, что все не зря. Почувствовать, что она не одна. — Что, больше не хочешь быть лекарем? — покосившись на ученицу, поинтересовался он — на что та резко мотнула головой, насколько позволяло положение. — Хочу, — отозвалась категорично. — Теперь еще больше хочу. Лекарь хмыкнул и одобрительно потрепал ее по волосам. Порой этот ребенок слишком уж сильно напоминал ему его самого — и он не был уверен, радует это его или скорее печалит. Но тут его взгляд посерьезнел, он поджал губы, и девушка щекой почувствовала, как он выдохнул — устало и самую каплю обреченно. — А раз хочешь, зачем в лес убежала? Или не слышала рассказы местных о разбойниках? В негромком голосе не было ни злости, ни даже упрека — но она все равно напряглась и отстранилась, виновато посмотрела исподлобья в теплые и внимательные темные омуты. — Я не думала тогда ни о чем. Мне… просто хотелось сбежать, — признание далось нелегко, но она все же смогла выдавить из себя непослушные слова. И, не выдержав этого пристального понимающего взгляда, отвела глаза, смущенно пробурчала себе под нос: — И вообще, ничего же в итоге не случилось!.. Лекарь скептически выгнул бровь на этот совершенно детский ответ. — А если бы случилось? — как вдруг его взгляд потяжелел, он как-то очень доверительно и откровенно посмотрел в юное лицо. — А-Хуа, я не для того брал тебя в ученицы, чтобы в один прекрасный день обнаружить в лесу твое изувеченное тело. Думай в следующий раз, куда и от кого убегаешь. Последние слова прозвучали особенно проникновенно, почти просяще, и девушка покаянно опустила голову. Возразить было нечего. Учителю и так нелегко пришлось, а она еще и за себя его волноваться заставила. — Простите, учитель… — только и прошептала она. Лекарь долго всматривался в эту виноватую макушку и сгорбившиеся плечи, в нервно скомкавшие ханьфу исцарапанные руки — и наконец выдохнул, устало потер переносицу. — Цени свою жизнь, ребенок, — глубокий голос был тих и непривычно мягок. — Не ради меня, а ради себя. Плох тот лекарь, что готов задешево продать собственную жизнь, — и, заметив, что она наконец подняла голову и встретила его взгляд, веско закончил едва не по слогам: — А как можно узнать цену чужой жизни, если не знаешь цену своей? И лекарь видел, как на этих словах что-то хрустнуло в темных глазах напротив и пошло трещинами, словно запоздалое осознание пробивало себе дорогу через ледяную корку боли, вины и бессильной злости. Девушка рвано вздохнула и поджала губы. — Спасибо, учитель, — она благодарно склонила голову. — Я запомню этот урок. Тяжелый взгляд потеплел, лекарь слегка улыбнулся. И вдруг фыркнул. — Надеюсь на это! — как-то сразу возвращаясь к вечно насмешливой манере, будто и не было этого тяжелого разговора. — А раз все поняла — дерево тебя ждет! — он приглашающе кивнул куда-то ей за спину. — Учитель? — девушка недоуменно посмотрела на него, чувствуя себя сбитой с толку. Какое еще дерево? Что он хочет, чтобы она сделала?.. Лекарь только глаза закатил на такое непонимание и поднялся, потянул ее за собой. Она без слов подчинилась. Меж тем он подвел ученицу к ближайшему дереву без торчащих из земли корней, развернул лицом к широкому стволу и надавил на плечи, намекая опуститься на колени. — Так и стой, — лекарь сверху вниз посмотрел в юные уязвимые глаза, все еще полные невысказанной вины, несмотря на явное прощение учителя. — Постой и подумай над моими словами. Он вдруг усмехнулся — тепло и по-доброму, без капли ехидства, но как-то не по возрасту устало. И, ободряюще взлохматив ей волосы, неслышно вернулся к костру. Девушка, и не думая спорить, опустила голову и прикрыла глаза. Заслужила. Сейчас она была по-настоящему благодарна учителю за эту возможность собраться с мыслями и привести чувства в порядок. За спиной уютно потрескивало пламя, отбрасывая вокруг себя причудливые тени, а лекарь хворостиной лениво шевелил поленья. Где-то вдалеке заухала первая сова. Ночь вступила в свои права. Девушка выдохнула и наконец расслабилась. Если дом — это люди, то с этим ненавязчивым присутствием за спиной она действительно была дома.

И за этой тишиной, как за стеной, Хватит места нам с тобой.