Вороньи дети

      Деревни в Кэлле отличались от горисадских так мало, что впору плакать.       Исхиль, правда, деревню-то видела раз в жизни, когда отец взял младшую дочку с собой по каким-то делам. Каким – уже и не вспомнить, да и было это будто сто лет назад. Но деревня точно была такой же, как эти. Может, только, дома чуть другие, а в остальном никаких отличий. Шумит скотина, лают собаки, люди ведут свой нехитрый быт.       Исхиль таких деревень, затерянных среди леса, на своём пути насчитала уже две. И за обеими следила из-за деревьев, долго, так и не решившись зайти. Только спала на сеновалах на окраине, пока стояла темнота, и уходила, едва восток начинал розоветь. Ещё удалось стащить немного кислых яблок. Но этого, конечно, было мало. Хотелось есть, хотелось помыться и поспать в тепле.       Идти так долго, не зная даже куда, изматывало сильнее, чем бешеный бег по бурелому от неведомых преследователей. Исхиль умела держать перо, шить и печь. Она могла подняться на сопку или нырнуть в обжигающе-холодное море, но только потому что знала: вечером вернётся домой, к натопленной печи, к матери и отцу. А если вдруг что-то случится там, в голых пустошах, где и мыши-то притаиться сложно, обязательно придёт хотя бы брат, и всё будет хорошо, и вечером будет сытная еда.       Кэлльский лес, слушая её мысли, смеялся и осыпал холодными мокрыми листьями сыреющее под утренними туманами сено.       Дошло до того, что на какой-то, кажется, четвёртый, день пути Исхиль попробовала жевать мох. Ужасно. Её вырвало, во рту стоял землистый привкус… и она попробовала вновь, в этот раз запивая каждую порцию водой из ручья. Всё ещё отвратительно, но уже терпимее. Только голод никуда не отступил.       Приходилось признать, что выйти к людям рано или поздно придется. Просто потому что так она долго не протянет, а ведь ещё нужно найти если не семью, то хотя бы того, кто поможет в поисках. Да, прошло слишком много времени, но не слишком далеко же от той дороги ушла одинокая девка на слабеющих от голода и усталости ногах.       Неизбежность встречи с кэлльцами, на самом деле, стала понятна ещё у околицы первой встреченной деревни. Там женщины с закатанными рукавами тащили корзины с мокрым бельём или работали на дворе, и их мужчины правили крыши, а дети гоняли крикливых гусей. Там была чужая, но человеческая жизнь и тепло. Только как ни пытайся, зайти не получалось. Всего один шаг к людям – и в голове тут же всплывала крепость, бурые плащи, растерзанное тело. А ещё эти рыцари. Вдруг её видели и ищут? А если не видели, если рыцари уехали, кто знает, кто здесь на стороне плащей? Вряд ли кто-то из этих милых селян, возделывающих скудную лесную землю, и всё же оба раза Исхиль ныряла обратно в спасительный сумрак, так и не заговорив. И с каждым днём всё сильнее об этом жалела. У неё всё ещё было достаточно сил, чтобы идти, но голод и одиночество начинали сводить с ума. Лес полнился страшными звуками и странными тенями, одежда безнадежно перепачкалась и кое-где зияла дырами. Ноги путались в корнях, перед глазами вставала муть.Тяжело. Куда она, вообще-то, идёт, за помощью? Так усердно убегая от этой помощи. За чудом, которое однажды обязательно произойдёт, если зайти достаточно глубоко? Или вовсе за смертью? Нет, точно нет. Смерть осталась позади, там, где горисадцы встали против своих хозяев и превратили княжество в землю скорби.       Исхиль вновь, как не раз уже до этого, просто села на землю и заплакала от бессилия, от несправедливости мира, от того, что всё это происходит с ней. Вот кому она сделала зло? Всю жизнь была как все, уважала старших, помогала младшим. Работу свою выполняла. Что ещё? Что нужно было сделать, чтобы не блуждать теперь в чужой стране посреди чащи незнакомыми тропами в одиночестве? Мать говорила, воздаётся по делам, но Исхиль воздалось, будто она – душегуб, разбойник и расхититель могил. Это нечестно. Дайте же уже пожить спокойно! Впереди должна быть другая земля, земли запада и города, в которых вся семья обретёт новый дом. А не тёмные тропы, укрытые сырыми травами. Горячие слёзы быстро остывали на щеках, стекали за шиворот, затекали в рот, солёные, как морская вода.       Боги, и горисадские, и кэлльские, были глухи а лес – нем. Ноги затекли от сидения в неудобной позе. Утерев лицо и размазав слезамии грязь, Исхиль вновь встала, чтобы дальше идти по очередной диковатой дороге. Без особой надежды, но с неиссякаемым упорством. Если она пока может идти, значит, будет идти, пока не доберётся туда, где попросит помощи. Наверняка родители с ума уже сошли от тревоги, а старший брат? Ему за жену переживать надо, а тут Исхиль где-то пропадает. Не дело, надо идти и найти их всех. Наградой на этом пути стала новая деревня. Побольше двух предыдущих, виден был даже каменный дом – старосты, наверное. Во дворах бегали дети и работали женщины. Итак, вот и возможность. Ни рыцарей, ни плащей, деревня как деревня, надо пробовать. Исхиль несмело подошла к частоколу, огораживающему ближайший двор, где спиной к ней согбенная, немолодая, наверное, женщина кормила кур.       — Извини, хозяйка! Я… я заблудилась и уже давно брожу по лесу. Ты можешь помочь, пожалуйста?       О, только бы говор не выдал!       Но женщине, кажется, было на него плевать. Она обернулась – и правда, немолодая, – и оценивающе прищурилась, уперев руку в бок. И сама заговорила со страшным говором, ещё похуже, чем у Исхиль.       — Ох и скверно ты выглядишь, девочка. Откуда такая?       — Мы ехали с семьёй, на нас напали разбойники… я так и не нашла никого, осталась одна и совсем заблудилась. Мне нужно как-нибудь найти родных, понимаешь? Я совсем одна.       — Голодная, небось? Ну иди, уж что-нибудь найду тебе. Только на многое не надейся, мы тут не богачи. А одежда у тебя чудна́я, ненашенская. Откуда будешь?       Женщина уже шла к крыльцу, поманив Исхиль, лихорадочно пытающуюся придумать ответ, за собой. Но не успела она и рта открыть для нового вопроса, как воздух прорезал пронзительный звук рога и топот копыт. На опушке за околицей собрались всадники. Всадники в бурых плащах и кольчугах, покрытых накидками с волчьей головой. Вот тебе и безопасно.       Женщина оторопела, едва поставив ногу на скрипучую ступеньку. Кто-то закричал, пробежала вдалеке девочка, прижимая к груди плачущего младенца. Всадники не торопились, словно наслаждаясь охватившим деревню смятением.       — Чудища явились! Беги, девочка. Беги куда угодно отсюда! – хозяйка с проворством юной танцовщицы юркнула куда-то за дом.       Исхиль растерянно озиралась, застыв среди глупых деловито квохчущих кур, но всадники спешивались, и она тоже припустила, подгоняемая воспоминаниями о казни. Что угодно, лишь бы не оказаться на месте белой женщины. Белая рыба помнит всех, на кого упадёт её взор, и быть тебе до следующей зимы в чертогах морского князя. Здесь не было моря, но и смерть не рыба и даже без воды дышит спокойно.       С другого конца деревни тоже слышен был шум. О, бездна. Это что, окружение? Зачем окружать деревню?       Из-за домов донеслись крики и совершенно нечеловеческий потусторонний утробный рёв. Пронёсся мимо человек, пылающий как факел, истошно, страшно кричащий. Он упал чуть дальше, дергаясь, нелепо выворачиваясь, поджигая траву под собой. В Кэлле смерть приходила в огне, а не в воде.       Исхиль разом все поняла. Не нужно знать причину, если видишь итог. Она метнулась за чёрную ригу, на полусогнутых пробралась к сараю на отшибе, уже видя опушку и сумрак за ней, но в последнем рывке с размаху впечаталась в невидимую стену. Будто воздух уплотнился, сжался до состояния камня. Не промнёшь, не протиснешься. В обе стороны совершенно гладкое невидимое препятствие, за которым издевательски качает ветвями спасительный лес.       Исхиль замерла, слушая, как в шуме и разноголосье взлетают вопли боли и отчаяния. Скоро они слились в один, нескончаемый, от которого хотелось закрыть уши, спрятаться, отгородиться. А поверх плача и стенаний раскатисто смеялись. Тогда она поняла, что слишком долго стоит на виду. Лишь чудом ещё никто не увидел. Но куда деться? Залезть в сарай? Вход с другой стороны, а ворота могут быть закрыты. Ломиться? Долго и шумно. Вскарабкаться на него? Глупости. Залезть в какой-нибудь дом? Совсем дурость. Куда? У стены неряшливой кучей было навалено сено. Почти наверняка влажное, кишащее мерзкими тварями, но его так много. Придётся сжать зубы и постараться.       Сено оказалось почти сухим, но слежавшимся, травинки и колючки впивались в ладони, продираться сквозь них – сплошное мучение. В лицо лезла пыль, нос забивал резкий запах. Тяжёлая куча давила, сжимала. Насколько видно снаружи, что здесь кто-то есть? Исхиль не знала. Она свернулась калачиком в крошечном пространстве у щелястой стены. Из сарая тянул ветерок. Скверный, но им можно было дышать. Хотя дышать как раз было страшно. А если в сарай зайдут?       Исхиль прислушивалась к каждому приглушённому толщей сена звуку. Топот, стук, разговоры, треск. И казалось даже, что снаружи становится тише. Где-то далеко ещё кричали и плакали, но голосов становилось всё меньше. И лучше бы не думать, отчего. Думалось только о себе, потому что расслабляться рано, но и сделать нечего. Поэтому Исхиль лежала так неподвижно, как только могла, пока внезапный порыв не разметал её убежище, а чья-то сильная рука не выволокла за шкирку на землю. Свет ослепил, резанул по глазам, от свежего воздуха и падения закружилась голова, словно падаешь на дно ямы.       — Почти получилось. Хвалю.       Поднять глаза было страшно, но умирать в неведении – ещё страшнее. Если уж смерть придёт, Исхиль взглянет ей в лицо.       Человек в буром плаще выглядел совсем обычно. Не было в нём никакого ужаса, демонической рожи или страшных клыков. Просто молодой непримечательный мужчина, заросший щетиной. Если бы не капли крови, усеивающие светлую рубаху и даже лицо, да надменная усмешка, кто бы сказал, что он из жестоких убийц. Ужасным было то, что вышло из-за его спины. Совершенно нездешняя уродливая тварь, лишь отдалённо напоминающая человека. Сильно обугленного и переломанного. Будто слепой мастер, ни разу не видевший людей, лепил из грязной комкастой глины. Что-то, что не может быть живым. Не может быть настоящим.       Крик застрял в горле, но тварь была недвижима.       — О, он тебя не тронет. Пока я не прикажу. Скажи, тебе страшно?       Ей не было страшно. Исхиль была в ужасе, её трясло как на лютом морозе, по шее и вискам катились капли ледяного пота. Сердце грохотало гулко, будто застряло в самом горле и мешало дышать. Мысли путались, наскакивали одна на другую как рыбы, серебряные рыбы в чёрной воде, тело окаменело.       Перед ней, до странного отчётливые, торчали краешек плаща и небрежно пристёгнутый меч, болтающийся на уровне глаз. Мужчина склонился к ней и почти ласково спросил:       — А если я разрешу, ты побежишь? Или порадуешь нас только криками?       Меч.       У него на поясе меч.       Исхиль никогда не держала в руках ничего опаснее кухонного ножа, но…       Почему это она должна умереть вот так, как безвольная овца на бойне? Даже если ничего не выйдет, можно ведь хотя бы посопротивляться? Она не хотела закончить как та женщина в крепости. Нет никакой белой рыбы, никакого моря и никакой надежды, кроме той, что она даст себе сама. Исхиль хотела жить как никогда прежде. И потому одним рывком подскочила на ноги и тут же схватилась за рукоять, едва не покачнувшись от предательской слабости. Меч был лёгким и коротким, острым на вид и, откуда только эта мысль пришла, почти неиспользованным. В голове стало легко и ясно.       На мгновение человек застыл в удивлении, а потом произошло сразу многое.       Он сложил руки в непонятном жесте и попытался что-то сказать, но Исхиль, сама не своя от ужаса и пьянящей надежды, не глядя ткнула мечом снизу-вверх. Что-то мерзко хрустнуло, полилась кровь, а мужчина, бледнея, осел на землю, бессмысленно хватаясь за рану. Воздух, чуть загустевший, как бульон, вновь посвежел. Рукоять лежала в ладони как влитая.       Звуки вокруг изменились, но Исхиль этого уже не заметила. Напротив неё стояла только тварь. Недвижимая, тупо пялящаяся красными крошечными глазками. Будет ли она сопротивляться? Нападёт ли? Или продолжит безмолвно ждать своей участи. Косой взмах снёс равнодушному демону голову, тут же превращая его в горстку пережженной глины, осыпающейся неровными кусками. Взметнулось облачко серой пыли, воняющей пепелищем и мертвечиной. Стук-стук-стук – покатились по голому двору кусочки.       Исхиль вывернуло, меч выскользнул из враз ослабевших рук.       Она упала и отползла, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть, боль пронзила хребет и содранные локти. Человек в плаще ужасно булькал и подергивался на земле. Не может быть. Ей просто почудилось.       Крики, ворвавшиеся в сознание, не были криками боли. Это кто-то звал её грубым голосом. Совсем недалеко стоял с выпученными глазами парень в кожаной куртке с железными пластинками. Он видел.       Он все видел.       Это рыцари. Они всё знают, они пришли и теперь надумают ещё бездна знает чего. Исхиль вновь подскочила и побежала, не разбирая дороги. Исчезла невидимая стена, где-то кипел бой, а лес был так близко, наконец-то.       Едва зажившая нога зацепилась за что-то, земля подалась вверх, ударяя о щёку. В ушах зазвенело. Исхиль с трудом встала на четвереньки. Надо бежать, бежать, уже совсем близко.       Рука в плотной перчатке легла на плечо, и она закричала, выворачиваясь. Пожилой седовласый мужчина в шлеме и покрытой накидкой кольчуге отступил на шаг и дружелюбно сказал:       — Ну, ну, не надо бояться. Всё уже закончилось, мы пришли спасти вас. Я – сэр Дарон. Я видел, что ты сделала. Храбрый поступок, между прочим, из тебя может выйти хороший воин. Пойдёшь со мной? Это мои земли, мой замок недалеко. Идём, тебе нужна помощь.       В словах не было угрозы, только искреннее беспокойство и… гордость? Сэр Дарон не пытался ничего больше сделать, только ждал. Он ничего не знал, да? Всего лишь оказался там, когда было нужно, это боги послали его на помощь.       Исхиль очень хотелось в теплую кровать, к горячей еде и, самое главное, в безопасность. А ей предлагали все это сразу. Воином ей быть не нужно, но об этом можно будет сказать потом. Может быть, он поможет найти родителей. А если нет, она станет какой-нибудь кухаркой, куда уже деваться. Только бы всё это наконец закончилось. Она поднялась.       Сэр Дарон одобрительно кивнул.       — Как тебя зовут?       О боги! Ещё имя. Имя. Исхиль – так по-горисадски, что даже думать не надо, всё и так ясно. А в Кэлле, как известно, горисадцев не любят. Какие кэлльские имена она знает?       Ничего не шло на ум.       Только одно проскользнуло, выуженное из недр памяти. Даже непонятно где и когда услышанное. Она вытерла слёзы и благодарно улыбнулась.       — Я Цитаэр.